Успешный побег советских летчиков из лагеря НКВД

Тюремщику в полку посоветовали убраться вон

С конца восьмидесятых годов прошлого столетия  сюжеты, связанные с деятельностью «органов» в 1941- 45 годах стали едва ли не самыми популярными в художественной литературе  и исторических исследованиях о Великой Отечественной войне. Но так ли всемогущи были чекисты в сражающейся Красной армии, как это принято сейчас считать?

В воспоминаниях Героя Советского Союза генерал-полковника Василия Решетникова  мы можем найти пример весьма непростых отношений НКВД с летчиками авиации дальнего действия (АДД).

Неудачный воздушный удар по Гитлеру

Все началось с того, что летчики АДД весной 1942 года получили задание, дававшее крайне мало шансов на успех. Но очень уж заманчивой была цель: «Одной из первых для нас дальних целей оказался гитлеровский командный пункт в Ангербурге — небольшом городке Восточной Пруссии, где, по данным разведки, пребывал будто бы сам Гитлер. Задача возникла внезапно, и в тот же вечер, 27 мая, мы поднялись с кратовского аэродрома (наш серпуховский еще подсыхал).

Тяжким было то испытание… Не все смогли пробиться к цели через грозовые нагромождения на конечном этапе пути. Броски были жестокие, как удары о каменную стену. Слепили вспышки молний, но именно в эти мгновения удавалось найти проход в облачных лабиринтах. Потом стало чуть легче. Над Ангербургом бродили затухающие грозы, и самолеты ныряли в них, как призраки среди скал, выискивая в прогалинах приметы города. Беспорядочный зенитный обстрел почти не мешал. Бомбежка оказалась неудачной, с большим разбросом. Очень трудно было выделить ничем не выдававшую себя микроскопическую цель, точное место которой толком не знали даже разведчики. Светящие бомбы плавали в облаках, высвечивая совсем не то, что искали экипажи, и уж не знаю, был ли там Гитлер, но прятаться ему в ту ночь было совсем необязательно.

Взрывы бомб, сброшенных с других самолетов, сбивали с толку, соблазняли сунуть туда и свои. Васильев метался, меняя курсы, но наконец под заблудшим САБом приметил что-то похожее на цель, вывел на боевой курс и сбросил бомбы. Спустя минуту рядом легло еще несколько серий. Судя по всему, это была все-таки она, цель.

На свою территорию мы выбирались полночи. Грозы размылись, облака незаметно исчезли. Рассвет встретил нас слишком рано, еще до линии фронта. Сияло ясное голубое небо, солнце с горизонта било прямо в глаза, а впереди и вокруг разливалась бесконечная снежная равнина тумана.

Настраиваемся на приводные, просим пеленги. 

Час прошел, идет второй, но «ландшафт» под нами все тот же, только солнце поднялось выше. Васильев нервничает, ему бы за что-нибудь зацепиться глазами.

«Да туман ли это?» — пытает он меня. Я тоже начинаю сомневаться, может, всего лишь тонкая облачность, ну метров 300–400, а под нею открытая земля, ориентиры? Спускаемся к верхней кромке. Высота 800 метров.

— Это туман, Алеша. Настоящий туман.
— А ты проверь, проверь, может, он и не туман.
Уж очень ему хотелось взглянуть на землю.
— А превышение?
— Нету тут превышения, — не задумываясь отрубил Алексей. Умел он надавить на душу. Ну, что ж...

Предупредил экипаж — смотреть во все глаза за землей. Поставил плавное снижение — метра 2–3 в секунду. Идем в густом молоке. Высота все меньше и меньше, но до ста метров, ниже которых я не собирался снижаться, еще далеко. В кабинах настороженная тишина. Не свожу глаз с приборов, всю машину чувствую на штурвале. Вдруг стало резко темнеть и почти хором все вскрикнули: «Земля!» Мы еще в хлопьях тумана, а под винтами уже мелькали кроны берез и деревенские крыши. Они появились гораздо раньше, чем можно было их ожидать: превышение все-таки было, и немалое! Разом даю полный газ и тяну взревевшую машину в набор высоты. В последнее мгновение перед моими глазами вдруг вырастает огромный церковный крест, и мы, еле-еле перемахнув его над самой верхушкой, исчезаем в тумане. Я почувствовал, как вместе со мной вздохнул весь экипаж.

Над туманом по-прежнему весело сверкало солнце, вокруг лежала белая пустыня, но такая добрая, спокойная и уютная. Постепенно размылось и видение креста, «с богом» отпустившего нас почти с того света... 

Знал ведь я, чем кончаются поиски земли под туманом, а вот поддался. Васильев тут, конечно, ни при чем.

Туманы, наконец, стали расползаться, редеть, в чистом прозрачном воздухе и четких очертаниях открылась земля. Васильев напрасно волновался — мы никуда не отклонились. Москву обогнули с востока и вышли на свой аэродром.
После нас приземлились еще несколько экипажей. В воздухе оставались только двое — Казьмин и Тарелкин. Я справился у наземных радистов — связи с Казьминым нет, а Тарелкин запросился на запасный аэродром. Прошло еще немалое время. То, что Казьмин на земле, было ясно. Но где и как он встретился с нею?

Никто не видел в ту ночь ни горящих, ни падающих самолетов. Молчали телефоны. Не было вестей и от партизан. Пленники фашистских лагерей до самого конца войны ничего не слыхали ни о Казьмине, ни о его спутниках.

Не подвел ли Сергея Павловича автопилот? Эту штуку в тряских облаках полагалось выключать. Мощные рулевые машины мгновенно и жестко реагируют на броски в бурном воздухе, стремясь удерживать самолет в прямолинейном полете, но перегрузки конструкция испытывает неимоверные. Могла и не выдержать. На пилотских руках она куда легче переносит турбулентные истязания — и то не всегда обходилось без серьезных последствий. А может, в пути или над целью самолет наткнулся на обстрел, «схватил» крупный снаряд или встретился с шальным перехватчиком? Да мало ли что могло приключиться в военном небе! Простой отказ мотора — дело более чем обычное — в глубине чужой территории иногда превращался в целую драму с трагедией в эпилоге. 

Гибель Сергея Павловича в ту бестолковую ночь не вызывала сомнений. Остались догадки да неизбывная боль и память о нем...

В путанице неразборчивых и «недоклепанных» бортовых радиограмм нам только показалось, будто Николай Тарелкин просился на запасный аэродром. Потом разобрались: доклад о выполнении задания и об отказе мотора действительно был, а все остальное — заблуждение. Он, как и Казьмин, с задания не вернулся.

Николай тоже наш, воронежский. Худощавый, очень высокий, большелобый, с мелкими чертами лица. Довоенное знакомство дружбой нас не связывало, а вот во фронтовом полку мы потянулись друг к другу. Какое-то прирожденное благородство и порядочность во всем были присущи его облику, настрою души и манере общения. И с этим все, кто был с ним знаком, считались. Уж на что летная холостежь — народ зубоскальный и слегка циничный — и то не смела тронуть какой-либо двусмысленной шуткой ту чистоту и открытость отношений, что сближали Николая с очень скромной и симпатичной Зоечкой, работавшей в полковой канцелярии и накануне войны ставшей его женой. Года не прошло со свадебного дня — и вот такая беда.

Неделя без малейших известий — это уже серьезно. В полку стали привыкать к мысли о гибели обоих экипажей. Пройдет «положенный срок», и штабной «гвоздь» без лишних эмоций, не проронив и слова сочувствия, нацарапает скорописью на форменных бланках Зое Ивановне и Вере Николаевне Казьминой, матерям и женам еще шестерых спутников своих командиров, что, мол, такой-то, имярек, не вернулся с боевого задания.  И поставит точку, вогнав несчастных женщин в горькую муку терзаний неизвестностью и ожидания чуда возвращения. Все-таки хоть и смердит мерзким душком недосказанного подозрения та холодная казенная бумажка, но зато в ней о смерти ничего не сказано. И воистину, спустя две недели неведомыми путями вдруг проникла к нам короткая весточка: Тарелкин назвал место своего пребывания и просил выручить.

Все прояснилось позже.

Когда до цели оставалось полчаса, за правым мотором по крылу поползла масляная дорожка. Тарелкину она не показалась опасной и, решив, что до своей территории он как-нибудь дотянет, не стал сворачивать с пути, а еще через полчаса после выполнения задания, мотор стал. Высота медленно пошла на убыль. Если так пойдет и дальше — линии фронта не видать. Командир дал команду выбросить из самолета все лишнее, но лишнего не оказалось — только чехлы, инструментальный ящик, патронные ленты, радиостанция да кислородные баллоны. Такое облегчение самолет не почувствовал. К рассвету земля оказалась совсем рядом. Прыгать поздно. Впереди блеснуло озеро. Тарелкин чуть подвернул к нему и плавно коснулся воды. Подняв волны и тучи брызг, самолет, как катер, заскользил к берегу и, не дойдя до него метра полтора, остановился на мели. Экипаж быстро покинул машину, углубился в лесные дебри, и Тарелкин повел его на восток. Где-то рядом была Опочка, южнее, на железной дороге — Идрица. Предстояло пересечь опаснейшую черту — магистральную дорогу из Новосокольников на Ленинград. Линия фронта лежала еще дальше — на меридиане Великих Лук — и тянулась по реке Ловать. До нее, если по прямой, километров 120. 

Но, пройдя уже немало, вдруг возвратился к самолету за бортпайком, да так и не вернулся к экипажу воздушный стрелок Афанасий Терехин. Никто об этом бортпайке — фанерном ящике с шоколадом, печеньем и консервами — в те минуты и не подумал, не до него было, а Терехин, самый старший в экипаже по возрасту и опыту жизни деревенского учителя, брянский лесной мужичок, видимо, не очень доверявший мудрости молодого командира и его спутников в пешем походе по оккупированной врагом территории, соблазнился, я думаю, вовсе не содержимым бортпайка, а перспективой одиночного хода, с его точки зрения, более безопасного, чем группой, в которой случайная ошибка одного могла стоить жизни и остальным.

В конце мая в тех краях лес наполняется водой, разбухают мелкие ручьи и реки, а в ту весну, после многоснежной зимы, все вокруг разгулялось, заполонилось поверх краев вешними водами. Ребята в экипаже хоть и крепкие, как на подбор, и шли сверх всякой меры без остановок, скорость движения изо дня в день выжимали ничтожную. К ночи выбирали места посуше, спали на ломаных ветках. Кое-как питались — весенний лес не очень щедр на разносолье.

Уже промокла насквозь обувь, одежда превратилась в тряпье. Еле поспевая за своим длинноногим командиром, стал чуть поскрипывать грузноватый штурман Дедушкин, но бодр и спокоен бортовой радист Николай Митрофанов — парень хозяйственный и в походе изобретательный. 

Вышли к железной дороге. Вдоль ее полотна прохаживалась охрана. Пришлось ждать ночи. Под ее покровом ползком был взят и этот рубеж. И снова лес и болота, километры изнурительного хода — то вброд, опираясь на шесты, то по состряпанным настилам, а то и вплавь на бревнах.

Лишь на восьмые сутки, неожиданно сверкнув из-за лесной чащи, открылась Ловать. Неужто спасение? В попытках найти переправу их заметили с нашего берега и выслали лодку. Ободранные, заросшие и голодные, они, наконец, были среди своих, у себя дома! Радость охватила их одуряющая, безмерная, но... оказалась короткой». 

Проверочный лагерь НКВД

Дальше началась обычная в те годы процедура: «Доставленных в штаб, их тут же разоружили и под конвоем направили в лагерь НКВД, предназначенный для проверки благонадежности вернувшихся из-за линии фронта. Таких лагерей с декабря 1941 года отгрохали множество и к лету успели заполнить.  Прошло несколько дней, прежде чем Тарелкин ухитрился каким-то образом подать сигнал на волю.

Майор Тихонов нашел на карте совсем рядом с дислокацией лагеря аэродром и приказал командиру эскадрильи капитану А. И. Галкину, снабженному всеми возможными полномочиями, немедленно вылететь на боевом самолете в район лагеря и доставить экипаж в полк.

Да не на тех нарвались!

Несмотря на просьбу, уговоры и крутые, в басовых регистрах, обороты речи, лагерное начальство ни под каким видом не намерено было уступать Галкину. Тот потрясал документами, ругался и клялся — как в стенку!

— Не положено. Имеется приказ! 

Видя в конце концов полную бесполезность своих усилий, Александр Иванович упросил начальника лагеря разрешить Тарелкину и Дедушкину хотя бы проводить его к самолету. Просил и за Митрофанова, но тому, вероятно, как младшему командиру, отказано было напрочь.

Тарелкин и Дедушкин следовали на аэродром рядом с Галкиным под вооруженным конвоем. По пути полушепотом шел инструктаж: после пробы моторов по его, Галкина, знаку — пулей в нижний люк кабины радистов.

При виде самолета на лицах конвойных отразилась ошеломленность, вероятно, они никогда в жизни не видели летающую машину, да еще такую огромную, так близко, а когда Галкин запустил моторы — солдаты и вовсе опешили.

Все остальное произошло, как в блеске молнии. Ребята хоть и рослые, но в люке исчезли мгновенно. В ту же секунду взревели моторы, и Галкин, чуть подвернув хвостом к конвойным, обдал их пылью и с места пошел на взлет.

Под вечер Тарелкина и Дедушкина встречал ликующий полк. Я почувствовал, как Николай обрадовался, увидев меня. Мы повисли друг на друге, что-то бормотали, хлопая ладонями по лопаткам, и я повел его в общежитие восстанавливать уже разрушенные «виды на жительство».

Командир полка дал обоим скитальцам небольшой отпуск — отдохнуть, окрепнуть, прийти в себя и затем съездить на недельку к родным. Но дня через два или три после их побега в полк, в вооруженном сопровождении прибыл лагерный уполномоченный и потребовал немедленного возвращения беглецов в лагерь.

Василий Гаврилович со всей решительностью отказал ему в этом, а видя его неугомонность, выдворил со штаба. Тот не унимался, сунулся было в общежитие, но на крыльце его встретили летчики и посоветовали во избежание неприятностей убираться вон, Тюремщик попятился и, пригрозив расплатой, исчез».

Командиры, посылающие самолет за своими подчиненными, задержанными НКВД, летчики, советующие чекистам во избежание неприятностей вон убраться – как все это не похоже на классическое представление о той непростой эпохе, которую, на самом деле, мы знаем очень плохо. Конечно, летчики АДД были на особом положении, это тоже надо учитывать…

Голованов ручается за своих летчиков

Произошедшее имело неожиданные последствия:

«История с бегством Тарелкина и Дедушкина из энкавэдэшного лагеря, дойдя до генерала Голованова ( командующий АДД – М.К.), не на шутку взволновала его и побудила вмешаться в это тонкое и опасное дело. По части шансов очутиться в новоявленном Дантовом «чистилище» летный состав авиации дальнего действия имел немало «преимуществ» — у нас и экипажи были крупнее, чем в других родах авиации, и действовать нам приходилось на большой глубине над территорией противника, а если учесть, что боевой состав АДД не отличался массовостью и буквально каждый экипаж был в Ставке на счету, то станет понятной тревога командующего: эти «лагерные мероприятия» могли чувствительно отразиться на боевых возможностях дальних бомбардировщиков.

Александр Евгеньевич обратился со смелой просьбой к Сталину — разрешить его, головановские экипажи, направлять после перехода линии фронта непосредственно к нему в штаб. Голованов уверял Сталина, что он ручается за своих летчиков и всю ответственность за их благонадежность берет на себя.

Сталин не сразу, но согласился с этим, и важное исключение для летчиков и штурманов АДД вошло в силу, хотя не коснулось тех, кто возвращался после побега из плена.

Не знаю, сыграла ли тут роль прежняя служба Голованова в двадцатых и в начале тридцатых годов на немалых постах в органах НКВД, но Сталин, известно, к этой категории государственных служащих относился с особым доверием». 
Конечно, рискнуть поручиться за своих выходящих с оккупированной территории летчиков Голованов мог благодаря относительно небольшой численности АДД. Многих пилотов и штурманов он знал лично.  Отсюда и уверенность в том, что за них можно ручаться…

Максим Кустов

Опубликовано 09.12.2016

Нравится

Loading...
Комментарии
Заголовок говённый.
Спасибо за такой хороший вопрос и очень нужный вопрос: летчики, советующие чекистам во избежание неприятностей вон убраться – как все это не похоже на классическое представление о той непростой эпохе, которую, на самом деле, мы знаем очень плохо. Мы про локохост больше знаем чем про своих героев и издаем за свои деньги, писанину Солженицына-Ветрова. А в московской ПВО тоже был случай... в 41-ом году, неназванные великие полководцы, решили перевести истребители ПВО, с подмосковных аэродромов в Подольске, Кубинке и прочих, на север, то есть за Москву, за которую отступать нельзя. Но летуны отказались выполнять приказ... на аэродром приехала полуторка с НКВД-эшниками, что бы арестовать трусов, отказавшихся выполнять приказ. Но когда их старшой, из объяснений летунов понял в чём дело... свернул свою бригаду и уехал сказав: все бы так трусили.
Вот оно что оказывается.Проверочные лагеря НКВД строились в аккурат возле больших аэродромов.Куда мог сесть самолет АДД.Да еще и взлететь самостоятельно,взревев моторами.Без машины-стартера без машины-компрессора,без ТЗ и пр. Может самолет был с вертикальным взлетом?Поэтому и бетонка или взлетка в несколько км.и не нужна. Еще начстостав войск НКВД плохо разбирался в своих званиях-где младший лейтенант носил три кубаря в петлицах.Так что капитан ВВС совсем не впечатлил начальника лагеря своим званием.В ту пору и генералы выходили с окружения бородатыми в лаптях в зипунах драных.Так что экипаж бамбандировщика АДД не был исключением.А то что смогли забрать своих-так скорее всего был уже приказ сверху отпустить.
Никто и не говорит, что проверочные лагеря НКВД строились в аккурат возле больших аэродромов... но что может помешать такому строительству, но хотя бы один разок то? А с АДД та ещё война шла, АДД-то, оказалось полностью разоружённой... никакие АЧ-2 не заработали, туполевские ТБ и СБ посбивали как куропаток, Петлякова грохнули в начале войны... и вот вам дорогие лётчики ДБ-3 и воюйте как хотите.
После возвращения, сразу пропадает конкретика и начинается литературщина. Что за лагерь, где расположен, что за безымянные кровавые гэбэшники общаются с лётчиками, названными по-фамильно? Действовали ли сотрудники НКВД по инструкции или самовольничали? Нормально ли было бы если б рядовые красноармейцы сбегали до окончания проверок? И в итоге какой вывод можно сделать, оценивая внесение в инструкции особого положения для летчиков АДД, сразу после этого единичного случая? Вместо анализа - " как все это не похоже на классическое представление о той непростой эпохе, которую, на самом деле, мы знаем очень плохо". Вы своё представление за всеобщее не выдавайте уж. Враки о противостоянии НКВД и армии оставьте для безграмотных. А всё повествование на этом и построено. С этого начинается и этим заканчивается. И потому - в общем-то не о лётчиках вовсе.
Про судьбу Митрофанова ни слова. Вроде бы по логике Голованов должен был в первую очередь его вызволить. Ведь его судьба была в наибольшей опасности в этот момент. Но нет. Видимо один человек это слишком мало и неинтересно.
Потому и вспоминаются геройские случаи в море обыденных, - с подозрениями и презумцией виновности. АДД имели выход на большое начальство, вот и могли разок другой наглеть. Другим НКВД было лицо смерти, но только очень жестокой, от своих, и потому, что далее страдала семья, родные, ибо отнимались все привилегии семьи на фронте погибшего и получали преследования, как "врагов народа". Мой знакомый , фронтовик (давно) рассказывал, что своих смершевцев боялись сильно, ибо приход их ничего хорошего не предвещал, даже за болтовню расстреливали по скоротечному военному трибуналу.
Александр Евгеньевич Голованов - один из самых уважаемых генералов у Сталина во время войны и самых уважаемых среди подчиненных и во время войны, и после неё до своих последних дней. Кстати, я думаю, он сумел вызволить и третьего члена экипажа, но уже "законным" порядком. Подобный "трюк" сумел провернуть и Александр Иванович Покрышкин со своим боевым товарищем Иваном Бабаком. В конце Мая 1945 года. Тот, кстати, побывал в плену.
Из комментариев "Куда мог сесть самолет АДД.Да еще и взлететь самостоятельно,взревев моторами.Без машины-стартера без машины-компрессора,без ТЗ и пр." Как то невнимателен критик к тексту. Если самолёт садится на какое-то поле, то командир всегда должен подумать - как он взлетит. В то время самолёты ещё очень часто обходились без бетонной полосы в несколько километров, но уже обходились и без машин стартеров и компрессоров для запуска (при нормальной эксплуатации). А что касается заправки, то если хватало на полет до Берлина и обратно, то вполне могло хватить до лагеря в пределах одного фронта. так что я в эту историю вполне верю. А то, что Голованов отбил своих летчиков от проверочных лагерей - это факт. Да и не на каждом фронте это практиковалось. Например, в мемуарах ленинградских летчиков- истребителей этого я не встречал.
умирая маршал голованов сказал, какая страшная жизнь прожита. ведь и он в 46-49 годах был в опале у подозрительного и больного и в сталина. сталин был потрясен неудачным началом войны. после потсдама и нервного разговора об атомном проекте в кремле назначил лаврентия павловича берию за все отвечать и организовать. в этот момент берия стал фактически вторым человеком в ссср. у сталина легкий инсульт . стех пор сталин по 4-6 месяцев в году отдыхал в сочи, мацесте, холодной речке.мой дядя кап 2 ранга нестерук ф и его охранял. дважды докладывал берии об итогах дня, после каждого доклада имел сердечный приступ, так было страшно. охраняли сталина так, чтобы тот не видел охрану. я с 1958 года до 1976 года ездил к нестерукам на холодную речку перед гагры. дядька меня в 1960 году водил на бывшую дачу сталина очень скромно и аскетично видел бильярдную
Наверняка их пожарные подразделения схватили, они самые лютые из энкеведешников были.
Добавить комментарий
Фото неделиФотоархив HD
Донбасс сегодня

Максим Кустов
Ярослав Левин
Олег Фаличев
Вниманию читателей «ВПК»
  • Обсуждаемое
  • Читаемое
  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц