Версия для печати

Критическая болтология

Эффективные менеджеры сказали свое слово в обороне страны. И не одно
Криворучко Владимир
Фото: baltnews.ee

В современных исследованиях проблем армейского строительства и в практике управления военной организацией государства наблюдается феномен усиления разнообразия профессиональной лексики.

Особенно остро и зачастую негативно он проявляется в содержании документов о военной политике. Необходимо осмыслить этот феномен. Чтобы успешно противостоять новым мировым вызовам, органам военного управления предстоит упорядочить понятийно-терминологическую систему и соответствующую лексику.

Бритва Оккама в военной политике

В XIV веке английский монах и философ Уильям Оккам сформулировал принцип, ставший одним из краеугольных камней научного познания мира: «Не умножай сущностей сверх необходимого». Впоследствии этот принцип стал именоваться «бритва Оккама», отсекающая лишнее. Иными словами, если нужно что-то осмыслить и объяснить, следует пользоваться прежде всего известными категориями и понятиями. А новая сущность к ряду уже известных может (и должна) добавляться лишь при крайней необходимости. Полезно, по-видимому, и обратное – своевременно отсекать отживающие понятия, препятствующие прогрессу, причем не позже, чем случится непоправимое. Поскольку основные понятия в любой сфере человеческой деятельности формулируются вербально, язык и его лексика (словарный состав) существенно влияют на человеческое мышление, способы познания и способы преобразования мира. Военное дело не исключение. Более того, это пример последовательного применения «бритвы Оккама» в сфере, где особый динамизм событий, разнообразие и объективная неопределенность данных, смертельный риск и постоянный цейтнот (по Клаузевицу – «туман войны») обусловливают стремление не увеличивать энтропию сверх меры, которую способен переварить мозг военачальника на пути к победе.

Приходится констатировать интеллектуальный упадок военных профессионалов, включая научную элиту

Известный консерватизм военных, склонных, как говорится, готовиться к прошедшей войне (особенно победоносной), проистекает из суровой необходимости быть во всеоружии здесь и сейчас, служа по уставу, а не витая в фантазиях. Тем не менее научно-технический и социальный прогресс через практический опыт неизменно вносит новые термины, в том числе заимствованные за рубежом, вымывает устаревшие понятия, изменяет профессиональный сленг.

Не ставя вопрос о том, имеет ли отечественная военная лексика коренные преимущества по сравнению, например, с английской, немецкой или китайской, следует все же заключить, что данный компонент русского языка – это без преувеличения своеобразный фактор силы государства. А владение этой лексикой – признак профпригодности, чести, достоинства и условие карьерного роста военнослужащего.

Армейскую лексику шлифуют поколения военных ученых, преподавателей, командиров и начальников, формируя строгую систему понятий и категорий, соответствующих терминов и определений. Она традиционно соблюдается в федеральном законодательстве, в нормативных, уставных, распорядительных и других документах, закрепляется в военных словарях, энциклопедиях и учебниках, базах данных и знаний.

В этом контексте представляется актуальным обратить внимание на сравнительно новый лингвистический феномен. Он заключается, по наблюдениям автора, в устойчивом росте понятийно-терминологического разнообразия в областях деятельности, связанных с современным военным строительством. Особенно этот феномен проявляется в сфере формирования и реализации военно-технической политики.

Начнем с того, что вслед за безопасностью оборона в России стала именоваться «национальной», причем не столько для того, чтобы различать оборону как систему мер вооруженной защиты страны от обороны как вида военных (боевых) действий, сколько для красного словца. Проистекает это от «национальных интересов» – термина, импортированного из США в постсоветский период (в СССР, как известно, были «классовые» интересы, а «национальных» не было). Несмотря на то, что в многонациональной России прилагательное «национальная» навевает некоторую двусмысленность, это словосочетание уже воспринимается как устойчивое. Особого вреда от этого нет, но осадок, как говорится, все же присутствует.

Другой пример: отнюдь не только для красного словца в последние годы стал использоваться термин «управление обороной». Он употребляется в наименованиях новых органов и организаций, появившихся по инициативе военного ведомства. Так, в 2014 году заступил на боевое дежурство Национальный центр управления обороной Российской Федерации, предназначенный, как выяснилось, не собственно для «управления», а для «обеспечения» централизованного боевого управления и не абстрактной «обороной», а Вооруженными Силами и выполнения других задач и функций управленческого, контрольного и информационного характера в мирное и военное время. А в структуре Военной академии ГШ ВС был образован Военный институт (управления национальной обороной), призванный готовить соответствующие кадры и вести профильную научно-исследовательскую деятельность.

Кстати, манера заключать слова в скобки в наименованиях военных органов и организаций, как бы поясняя, родилась в бытность министром Анатолия Сердюкова, но сохраняется до сих пор. Вместо традиционно лаконичных и сакраментальных наименований появились такие нагромождения, как Главное управление научно-исследовательской деятельности и технологического сопровождения передовых технологий (инновационных исследований) Минобороны России (что такое технологическое сопровождение технологий, все равно осталось загадкой), Военный институт (военно-морской) военного учебно-научного центра Военно-морского флота «Военно-морская академия» и т. п.

В основополагающем ФЗ «Об обороне» (от 31 мая 1996 года) под обороной понимается система политических, экономических, военных, социальных, правовых и иных мер по подготовке к вооруженной защите и вооруженная защита Российской Федерации, целостности и неприкосновенности ее территории. Термин «управление обороной» в нем отсутствует. Однако он определен в законе «О гражданской обороне» (от 12 февраля 1998 года). Причем с тавтологией: управление гражданской обороной – целенаправленная деятельность органов, осуществляющих управление гражданской обороной, по организации подготовки к ведению и ведению гражданской обороны. Так «управление» свелось к «организации». Тогда зачем новый термин-синоним?

Хотя, если в государственной машине устоялось словосочетание «управление делами», то, наверное, притрется и «управление обороной» (с внесением соответствующих изменений в законодательство).

Кураж и смысл

Сдается, что имеет место вестернизация языка чиновников с ориентацией по ветру «эффективного менеджемента» в глобальной рыночной экономике. Отсюда ставший сегодня лексическим трендом «управленческий» след во всех процессах военного строительства. Примеров тому множество: «управление» развитием (вооружения, инфраструктуры, военного образования и т. п.), оборонным заказом, повседневной деятельностью войск, боевым обеспечением и иными видами обеспечения военных действий, взаимодействием, боевым дежурством, морально-психологическим климатом, воинской дисциплиной, боеготовностью (вместо их поддержания), рисками и даже неопределенностью (вместо их снижения) и т. п.

Тон задают темы диссертационных, дипломных и магистерских работ по военно-экономической тематике, в формулировках которых нынче красуются: контроллинг, скрининг, аутсорсинг, майнинг и т. п.

Другой пример: все чаще в последние годы упоминаемый термин «интересы Министерства обороны», причем не только в судопроизводстве, где он юридически уместен, но и для административного куража. Однако в нормативно-правовых документах по вопросам обороны, в частности в положении о военном ведомстве (утвержденном Указом президента РФ от 16 августа 2004 года) слово «интересы» употребляется прежде всего в сочетании «интересы обороны». То же самое – в положении о Генштабе ВС РФ (утвержденном Указом президента Российской Федерации от 23 июля 2013 года) за исключением разве что подпункта «к» пункта 12 – редакторы не доглядели…

По аналогии в официальных документах, научных отчетах, публичных выступлениях в СМИ и повседневной служебной практике встречаем «интересы» вида вооруженных сил, рода войск, органа военного управления, воинской части (корабля) или коллектива. Интуитивно от них уже недалече до личных, в том числе небескорыстных интересов командиров (начальников) и других военнослужащих.

Но по существу нет и не может быть у военных в их профессиональной деятельности никакого другого «интереса», кроме как «мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество» (слова из присяги). И негоже замещать «интересом» почетную обязанность и воинский долг.

Как-то исподволь все более широко стал употребляться термин «обеспечение». Причем применительно не к военным действиям войск (сил), что соответствовало бы классике («обеспечение боя, операции»), а и применительно к мирной повседневной деятельности. И даже применительно собственно к воинским формированиям и иным субъектам: «тыловое обеспечение полка», «техническое обеспечение Вооруженных Сил» и т. п. При всей важности и необходимости соответствующей деятельности такие вольности все же размывают классический акцент на обеспечении именно военных действий. Слово «обеспечение» вкралось в такие витиеватые формулировки, как, например, «программно-целевое планирование военно-технического обеспечения обороны и безопасности Российской Федерации», «программно-целевое обеспечение реализации военно-технической политики Российской Федерации». Рискнем предположить, что притягательность слова «обеспечение» не в последнюю очередь мотивирована тем, что в двусмысленных словосочетаниях типа «обеспечение решения задачи» зачастую подразумевается лишь процесс, а не результат, что оберегает от ответственности.

Лексический плюрализм добрался ныне и до такого фундаментального, но трудно определяемого понятия, как «война». Наблюдаются попытки новых трактовок термина в диапазоне от известных метафор (холодная, бесконтактная, гибридная, информационная, торговая война, ментовские) до юридически ответственных дефиниций, претендующих на отражение в законодательстве. На публичных мероприятиях и в СМИ вновь обсуждаются «сущность и содержание» войны – огрызки парных диалектических категорий «сущность и явление», «содержание и форма». Но зачем торопиться переоценивать сущность, если пока меняется только содержание вооруженного противоборства (меры сдерживания, мягкая сила и т. п.)?

Устав ООН и российские законы до настоящего времени обходились без строгого определения понятия «война». Так, в Конституции упоминаются лишь «вопросы войны». Федеральный конституционный закон от 30 января 2002 года «О военном положении» не страдает от того, что понятие «война», по-видимому, также неисчерпаемо, как и «любовь». Попытки сделать термин исходной дефиницией ведут к тавтологиям, когда определение формулируется через определяемое. Так, необходимым признаком войны (наряду с участием государства и присутствием политики) заявляется военное насилие. А война (локальная, региональная, крупномасштабная) согласно военной доктрине – разновидность военного конфликта.

Состояние войны (военное время) наступает в достаточно строго оговоренных в законодательстве условиях: вооруженное нападение другого государства или группы государств, а также необходимость выполнения международных договоров. Военные действия в иных обстоятельствах пока именуются по-другому. Например, «принуждение к миру». Так стоит ли здесь военным мыслителям копья ломать, выискивая новые лексические грани перехода от мира к войне?

Засилье новояза

Наибольшее понятийно-терминологическое словоблудие сегодня наблюдается в военно-технической политике, где конвергенция технического и военного образования еще далека от совершенства. Особенно ярко это проявляется в работах по обоснованию и объяснению Госпрограммы вооружения – стержня всего военного планирования в современной России.

Здесь нередко силы (воинские формирования) как в умах, так и в документах небрежно путают со средствами. В этой сфере не каждый технический специалист осознает, что авиация – это далеко не только самолеты, не каждый понимает разницу между обеспеченностью и оснащенностью, тем более разглядит в словосочетании «боевой корабль» масляное масло. А такой классический термин, как «группировка», имеющий свою смысловую нагрузку, нередко используется как синоним к термину «боевой состав», а то и к слову «множество» («группировка боевых блоков», «группировка зенитных ракетных комплексов» и т. п.).

Примером новояза, которым оперируют в научных отчетах и планово-программных документах, являются так называемые базовые и критические военные технологии. Но при ближайшем рассмотрении они оказываются и не технологиями собственно, а крупными областями военного дела и соответствующей научно-технической деятельности.

Термин «критические технологии», заимствованный на Западе еще в 90-х, понадобился для обозначения ключевых знаний и решений прорывного характера, что отвечало динамике технологического развития и духу времени (заметим, что в атомном и космическом прорывах СССР обходились без этого термина). Однако в чиновном исполнении «перечень базовых и критических военных технологий на 10-летний период», относимый к системе «исходных данных для программно-целевого обеспечения реализации военно-технической политики Российской Федерации», стал не более чем рубрикатором инициируемых оборонпромом задельных НИОКР и дополнительным антуражем для их включения в ГОЗ.

Какой смысл с точки зрения русского языка именовать «военной технологией», например, такую разнородную область военного дела, как «поражение живой силы, военных объектов, объектов инфраструктуры, вооружения, военной и специальной техники», где замешаны все неядерные вооружения во всех физических средах, а объединяющим началом является лишь вероятность поражения?

Заметим, что аналогичный «перечень базовых и критических промышленных технологий», используемый для подготовки государственной программы РФ «Развитие оборонно-промышленного комплекса», предполагает существенно иные трактовки как «базовых», так и «критических» технологий.

Не стал поистине плодотворным часто употребляемый в последние годы в военно-научных исследованиях лозунг о «сбалансированности» в развитии отечественного вооружения. Этот новый термин мало что прояснял, оставаясь по существу аналогом комплектности, системности и оптимальности (рациональности). Разве что дополнительно высветил постыдное с точки зрения бюджетирования явление «умножения на нуль» в динамике системы вооружения, когда, скажем, приобретаемые средства поражения не обеспечены средствами разведки, когда под оружие все еще нет носителя, а под носитель нет причальной стенки, когда приоритетный образец слишком дорог и неспособен в обозримой перспективе стать серийным, когда не подготовлены специалисты, не накоплены боекомплекты и т. д. и т. п.

Измельчание горизонта

Между тем в этой стратегически важной сфере деятельности давно назрел принципиальный вопрос, ответ на который требует понятийно-терминологического оформления: можно ли в принципе эффективно и экономично развивать систему (парк) вооружения, официально представляя ее посредством сравнительно непродолжительного (10-летнего) исторического окна, которым сегодня является ГПВ? Разве нет стратегически важных целей, выходящих за 10-летний горизонт планирования? Да и создание и поставка целого ряда новых наукоемких и ресурсоемких вооружений объективно может растягиваться на многие годы. Даже во времена СССР за десятилетие парк вооружения качественно не обновлялся более чем на треть. А как гласит известная китайская поговорка: «Нельзя перепрыгивать пропасть в два прыжка».

Это нежелание осмысленно смотреть дальше, а корректировать и пересматривать чаще (в электронной форме при необходимости хоть ежеквартально) в динамично меняющейся обстановке становилось причиной того, что все предыдущие 10-летние программы через год-два после их утверждения объективно становились сомнительными и с точки зрения целей, и с точки зрения ресурсов, невзирая на освещавшую их подпись главы государства. Но в очередной календарной пятилетке все повторялось.

А у неискушенного налогоплательщика возникало впечатление, что уже к концу 10-летнего программного периода воинские формирования страны будут до зубов оснащены «приоритетными образцами» вооружения, военной и специальной техники, олицетворяющими «перспективный облик» Вооруженных Сил.

Другим важным вопросом не только с понятийной, но и с методологической точки зрения в контексте государственной военно-технической политики является вопрос о том, как традиционные пятилетние циклы планирования развития вооружения на 10-летний период будут соотноситься с шестилетними циклами целеполагания, прогнозирования, планирования и программирования, предусмотренными законом «О стратегическом планировании в Российской Федерации» (от 28 июня 2014 года)? Не пора ли начать исправлять этот анахронизм в понятийно-терминологическом и практическом аспекте?

А на очереди – новое пополнение словарного запаса для военного строительства, связанное с замыслом и планом создания «военного инновационного технополиса ЭРА» по образцу инновационного центра «Сколково» («Интеллект по призыву»). Это новообразование призвано интегрировать на одной территории все разнородные, в том числе по физическим средам, новаторские инициативы военного ведомства, включая передовые «фундаментальные» исследования в области обороны. И все это силами ЭРА – «элиты российской армии» в лице молодых призывников и контрактников так называемых научных рот, талантливых молодых, а также зрелых военных ученых и гражданских служащих. С обеспечением их жильем, всеми другими видами довольствия, научным и испытательным оборудованием, а также замыслами и планами (как принято нынче выражаться, «дорожными картами») инновационной деятельности от лица вышестоящего руководства.

Для идейного обоснования этих планов пускается в оборот заумный «кластерно-венчурный принцип», намечаются к капитальному строительству «инновационный венчурно-лабораторный кластер», «научный кампус» и другие беспрецедентные для военных начинания.

Невдомек новаторам, что термин «венчурный», рожденный на Западе в среде частных инвесторов, сознательно рискующих на рынке растущих инновационных предприятий и фирм (стартапов), даже там не применяется в отношении бюджетных вложений.

Но хочется. При этом особо манит малоответственная посредническая (между государственными заказчиками и промышленностью) деятельность в форме, например, государственного автономного учреждения, способного приносить доход на поприще платных услуг.

Спору нет: военным и политикам нужен свежий взгляд на вооруженную борьбу в будущем, перспективные средства, технологии, способы и формы военных и иных насильственных действий на базе новейшего (шестого) технологического уклада – с конвергенцией нано-, био-, информационных, когнитивных, социальных и иных технологий. Не все же им готовиться к войнам канувшей в Лету индустриальной и уходящей постиндустриальной эпохи. Нужны и новые подходы к приобретению средств вооруженной борьбы, создаваемых в научно-техническом комплексе страны все больше в условиях конкурентной частной инициативы, не вполне вписывающиеся в консервативную систему разработки и постановки на производство ВВТ, а также в существующий порядок принятия их на вооружение (снабжение).

Видимо, современный военно-научный комплекс в составе научных и научно-образовательных организаций военного ведомства для решения задач такого рода уже непригоден, ибо он недостаточно венчурный ни по духу, ни по организационно-правовым формам, мало приспособленным к предпринимательству.

А к реформаторским шараханиям в сфере военного строительства нам не привыкать...

Как тут не вспомнить вечную дилемму: «Если бы молодость знала! Если бы старость могла!..» Тревожит, однако, то обстоятельство, что эта дилемма в условиях высокого динамизма современного мира резко повышает риск государств либо глобально (и фатально) зевнуть в военных инновациях, либо глубоко оконфузиться, ошибочно сделав на них ставку с роковыми последствиями в войне будущего.

И с научной, и с практической точки зрения интересны вопросы о причинах и последствиях наблюдаемого понятийно-терминологического хаоса в области военной политики и военного строительства. Так, есть мнение, что современное разнообразие и витиеватость понятий отвечают тенденции перехода от прогнозирования будущего к его конструированию, построению новых смыслов и концептуальных схем в динамично меняющемся мире. Но при этом в данном явлении все же присутствует российская ментальность. Как отмечал еще в 1918 году знаменитый русский физиолог Иван Павлов в лекции «О русском уме»: «Русская мысль совершенно не применяет критики метода, то есть нисколько не проверяет смысла слов, не идет за кулисы слова, не любит смотреть на подлинную действительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни». Примечательно, что новые смыслы и концептуальные схемы считаются более жизнеспособными в сочетании с возможностью освоить соответствующие бюджетные вложения, в том числе капитальные.

Поэтому есть и такое суждение – поддержание (в том числе непреднамеренное, инстинктивное) посредством тарабарщины в сфере военного строительства режима имитации и «мутной воды», в которой, как известно, удачливее рыбалка. В частности, освоение бюджетных средств в обстоятельствах незрелой рыночной экономики – как современными военными менеджерами, так и соответствующими экономическими субъектами по принципу: «Зачем быть, когда можно казаться?».

Не последняя роль и за таким фактором, как сравнительная скоротечность карьеры военных ученых, способных генерировать и отстаивать смыслы по сравнению, например, с академическими учеными. Исподволь это вынуждает не браться всерьез за слишком долгие новации и не всматриваться за горизонт.

С любой точки зрения, судя по современной лексике, следует констатировать тревожный интеллектуальный упадок в среде военных профессионалов, включая представителей научной элиты, плеяда которых после кризисных 90-х годов заметно поредела. А утраченный потенциал вряд ли восполним в обозримой перспективе.

Показуха, вранье и некомпетентность, погубившие в свое время СССР, становятся опасным внутренним вызовом и в военной организации современной России. И этой опасности придется противостоять. И словом, и делом. Начать можно с качественного переиздания Военно-энциклопедического словаря.

Владимир Криворучко,
доктор технических наук

Опубликовано в выпуске № 5 (718) за 6 февраля 2018 года

Loading...
Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц