Версия для печати

Дэн Сяопин XIX столетия

Первый шаг к нынешней модернизации Китая был сделан полтора века назад
Ходаков Игорь

Вряд ли кто будет отрицать, что первая четверть XXI века в значительной степени останется в истории международных отношений как эпоха, связанная со стремлением Китая к мировому доминированию. Подчеркиваю – именно со стремлением. Впрочем, оно представлялось очевидным большинству выдающихся геополитиков на рубеже тысячелетий.

Приведу несколько цитат на сей счет и начну с Самюэля Хантингтона: «По мере того, как могущество Запада по отношению к влиянию других цивилизаций постепенно снижается, использование английского и других европейских языков в них или для общения между странами также медленно сходит на нет. Если в какой-то момент в отдаленном будущем Китай займет место Запада как доминирующей цивилизации, английский уступит место мандаринскому в качестве linguafranca».

Время Китая

Бесспорно, термин «отдаленное будущее» весьма условный, но уже на современном этапе стремление Поднебесной к доминированию определяется внутренними факторами ее цивилизации: социально-экономическими и геостратегическими – поиск рынка дешевой рабочей силы за пределами страны, прежде всего в юго-восточной Африке, куда Пекин уже перенес часть производств, и необходимость установления контроля за энергоресурсами. Ведь, по словам историка Александра Крылова: «Страны «золотого миллиарда» потребляют до 80 процентов всех добываемых мировых природных ресурсов». Разве Китай может с этим смириться? Ответ очевиден, особенно в условиях, когда: «В наступившем XXI веке, – пишет Крылов, – энергетический фактор приобретает небывалую остроту».

Ли Хунчжан сделал все, что мог, для спасения остатков престижа монархии

Збигнев Бжезинский в «Великой шахматной доске», описывая существенное ослабление Срединной империи в XIX столетии, подчеркивал, что оно «вызвало глубокое чувство культурного унижения, которое определяло действия Китая на протяжении XX столетия, унижения тем более сильного из-за противоречия между врожденным чувством культурного превосходства и унизительной политической действительностью постимперского Китая». Притом не секрет, что китайцы обладают великолепной исторической памятью, ибо, как справедливо заметил географ и геополитик Владимир Дергачев: «Мышление тысячелетней цивилизации пронизано ощущением времени, незнакомого европейцам, оно течет в Поднебесной плавно и медленно». Добавлю – течет циклично, и оттого историческая память у китайцев хорошая. И они, несомненно, сделают все, чтобы не допустить ничего подобного поражению в «опиумных войнах» или в войне с Японией 1894–1895 годов. Единственный путь к этому – военно-политическое и экономическое доминирование.

Кстати сказать, на исходе 90-х Неистовый Збиг ошибался в своем прогнозе о неспособности Китая перебрасывать войска «на большие расстояния для навязывания своей политической воли, сильно отставая в технологическом отношении от Америки» и, не имея средств, «постоянно оказывать (или в ближайшее время обеспечить себе такие средства) политическое влияние во всем мире». Он писал скорее о доминировании КНР в отдаленном будущем. Однако военно-морская база НОАК в Джибути и постепенное, но неуклонное преодоление технологического отставания свидетельствуют об обратном.

И наконец, Генри Киссинджер, крупнейший знаток Китая, благодаря которому в начале 70-х наладились отношения между Пекином и Вашингтоном. Однако их углубление не состоялось, несмотря на все усилия незаурядного госсекретаря. Причину назвал сам Киссинджер: «Китайское руководство рассматривало в глубине души и Соединенные Штаты, и Советский Союз как своего рода дальних (США) и ближних (СССР) варваров». И далее: «Китай не разделял наши стратегические воззрения на ядерное оружие и тем более нашу доктрину коллективной безопасности, он применял традиционный принцип использования «варваров против варваров» с тем, чтобы заполучить разделенную периферию». Собственно, периферию – то есть располагающийся за пределами китайской цивилизации мир, Пекин на современном этапе активно осваивает, что, по понятным причинам, невозможно сделать без доминирования в мире.

Если же задаться вопросом: кто дал импульс к преобразованию Китая в мощнейшую сверхдержаву, пожалуй, большинство назовет Дэн Сяопина. Однако в истории Поднебесной была личность, также внесшая немалый вклад в модернизацию страны. Причем в крайне непростой – даже трагический – период ее существования. Речь о Ли Хунчжане – выдающемся дипломате и государственном деятеле Цинской империи.

Его жизненный путь был долог – он начался в 1823 году в одной из деревушек неподалеку от города Хэфэй в провинции Аньхой и завершился в 1901-м в Пекине, он пришелся на период, оставшийся в истории Китая как «столетие унижений». В XIX веке страна вплотную подошла к черте, за которой ее ждала печальная судьба Индии, превращенной британцами в колонию. Правда, по словам Киссинджера, западные державы ни к чему подобному не стремились и «не желали менять правящую династию, они просто навязывали совершенно новый миропорядок, во всем не соответствующему восприятию Китаем мира». В приведенной цитате нетрудно разглядеть двусмысленность – сохранение марионеточной династии при потере Цинской империей экономической самостоятельности, что это как не завуалированное превращение в колонию? И вот тому, чтобы подобного не произошло, Ли Хунчжан посвятил свою жизнь. Но прежде чем приступить к повествованию о его деятельности, позволю себе несколько слов о тех геополитических вызовах, с коими сталкивалась Поднебесная в преддверии второй половине XIX столетия.

Англия и Франция стремились к экономической эксплуатации Китая, по меньшей мере его южных регионов. Британцы посредством торговли произведенного в Бенгалии дешевого опиума устроили геноцид подданных «Сына Неба». На севере угрозу для страны представляла Российская империя, которая, как справедливо заметил Генри Киссинджер, «в отличие от предшествующих завоевателей не становилась частью китайской культуры», как это произошло в значительной степени с монголами и маньчжурами. Более того, в 1860-м Петербург навязал восточному соседу Пекинский трактат, в котором трудно было увидеть договор равноправных партнеров и который, к слову, имел весьма печальные последствия уже в XX столетии, став одной из ключевых причин вооруженного конфликта на острове Даманский. В целом о воззрениях как российского правительства, так и отдельных наших мыслителей на взаимоотношения с Китаем в рассматриваемый здесь период подробно писал выдающийся отечественный ученый и геополитик Вадим Цымбурский в «Морфологии российской геополитики».

Во второй половине XIX века серьезную опасность для Поднебесной также стала представлять быстро поднимавшаяся Япония, стремившаяся, по словам Генри Киссинджера, к замене Китая в качестве центра мирового порядка в Восточной Азии. И если от Англии и Франции исходила угроза превращения едва ли не всей страны в легко эксплуатируемую нацию опиумных наркоманов, по сути в колонию, хоть и при сохранении привычных форм уклада жизни и формальных властных прерогатив маньчжурской династии, то Россия и в большей степени Япония бросали Китаю цивилизационный вызов. Вадим Цымбурский писал о желании Николая II даже принять титул китайского богдыхана, как, впрочем, и японского микадо. Правда, позже царь благодарил своего министра иностранных дел Сергея Сазонова за то, что тот отговорил от подобных мечтаний.

Шаг по дороге в тысячу ли

Пекин сопротивлялся экспансии, весьма переоценивая свой военный потенциал и отказываясь воспринимать реально существующий расклад сил. Вызвалось это отчасти инерцией прошлого, ибо еще в XVIII столетии Цинская империя была самой могущественной державой Юго-Восточной Азии. Однако первая «опиумная война» сотрясла Китай, продемонстрировав его колоссальную военно-техническую отсталость от ведущих западных стран. Подписание унизительного Нанкинского договора состоялось, когда Ли Хунчжану не исполнилось и двадцати. Несомненно, на него, равно как и на всю конфуцианскую интеллектуальную элиту, несправедливый и бросающий вызов национальной гордости договор произвел гнетущее впечатление, одновременно мотивировал к тому, чтобы приложить все силы для реванша. Он представлялся возможным только при доскональном изучении научно-технических достижений европейцев с последующим применением их на практике.

Среди тех молодых китайцев, кто упорно учился, был и сын бедного чиновника Ли Хунчжан. Он выказал такие успехи в знании китайской учености, что уже в 24 года был удостоен степени академика Ханьлин. В середине столетия, после «опиумной войны», на Цинскую державу обрушилась новая напасть – восстание тайпинов, едва не приведшее монархию к гибели. К слову, немалая часть восставших, включая их руководителя Хун Сюцюаня, называла себя христианами, то есть империя столкнулась не только с социально-экономическим и политическим вызовом, но и с цивилизационным, по крайней мере с точки зрения конфуцианской элиты, видевшей в христианстве религию белых варваров.

Ли Хунчжан стал одним из самых упорных защитников Отечества. Он сформировал вооруженный отряд, действовавший совместно с так называемой Всегда побеждающей армией под командованием легендарного британского генерала Чарльза Гордона. Став свидетелем, как в сравнении с тайпинами небольшие и состоявшие в массе своей из европейцев силы Гордона одерживают победу за победой, предприимчивый китаец понял, что вооруженные силы его страны будут неспособны противостоять армиям западных держав без модернизации. А она требовала существенной трансформации социально-экономической жизни, ставшей при сохранении прежних культурно-этических конфуцианских устоев общества главной задачей Ли Хунчжана. Недаром он считается в китайской историографии ключевой фигурой в модернизации страны и главным действующим лицом в проведении цинским правительством так называемой политики самоусиления (цзя-цзы).

Для ее реализации у Ли появились неплохие возможности: успешные действия против тайпинов позволили ему занять должность великого вице-короля южной столицы Китая – Нанкина и повелителя двух смежных провинций – Цзянсу и Чжэцзян, расположенных в зоне интересов Англии и Франции, что дало возможность ближе узнать геополитических противников Китая и ознакомиться с их достижениями в военно-технической сфере. Вскоре Ли Хунчжан стал играть значительную роль при дворе вдовствующей императрицы Цыси и выступать с программами реформ. Но предпринятые им шаги на пути модернизации армии и флота натолкнулись на сопротивление ряда влиятельных имперских сановников. Конфликт между Ли Хунчжаном и частью окружения Цыси носил цивилизационно-культурологический характер, поскольку, как пишет Киссинджер, «многие воспринимали книги на иностранных языках и западную технику как несущие угрозу культурной самобытности Китая и общественному порядку в стране».

Путь компромисса

Эти «многие» отличались недальновидностью и видели в экспансионистских устремлениях западных держав и Японии не более как очередное за многовековую историю Поднебесной вторжение варваров, которое следует устранить военной силой. В подобной непростой ситуации Ли Хунчжану приходилось лавировать и идти на компромиссы. Он идеально подходил на эту роль, поскольку помимо военного и дипломатического таланта обладал, с точки зрения Киссинджера, бесстрастностью «перед лицом унижений», в том числе и со стороны соплеменников: Ли Хунчжана трижды лишали ранга и изгоняли из столицы. Однако всякий раз после очередного военного поражения талантливого мандарина возвращали обратно, поскольку его политические противники при дворе демонстрировали полную неспособность разрешать внешнеполитические кризисы, ими же и создаваемые.

В конце концов Ли Хунчжан стал фактическим министром иностранных дел. Вообще его ранг в монархии носил старинное наименование «Перо двуглазого павлина», чем сам сановник гордился и что нашло отражение в его приверженности китайскому национальному костюму: повторю, с точки зрения миросозерцания он оставался китайским националистом-конфуцианцем. Манера его общения представлялась порой западным дипломатам весьма своеобразной – нередко он говорил при помощи малопонятных европейцам афоризмов. Но за внешней восточной витиеватостью речи скрывался опытный политик, чьи интуиция и даже прозорливость проявились, например, в том, что еще в 1863 году он видел главной угрозой безопасности Китая Японию, когда она еще не вступила на путь модернизации.

Вскоре Ли Хунчжан убедился в стремительном рывке восточного соседа в строительстве армии и военно-морского флота по западным стандартам – то, чего он никак не мог добиться у себя на родине. В этой ситуации он приложил максимум усилий для создания современных военно-морских сил Цинской империи, уже в 1875-м разработав соответствующую программу. Ее суть: закупка в Европе военных кораблей и новейшего вооружения для них с последующей организацией производства и подготовкой кадров в стране. Благодаря усилиям Ли Хунчжана в сравнительно короткие сроки китайцам удалось создать так называемый Бэйянский флот, корабли которого в 1886-м посетили Владивосток и, надо сказать, произвели впечатление.

Кроме того, сановник много энергии уделял созданию военных арсеналов и судостроительных верфей. Его усилия не пропали даром. «С 1862 по 1894 год, – пишет историк Галина Каретина, – было открыто 24 учебных заведения нового типа, в том числе семь для изучения иностранных языков, для подготовки технических специалистов разного профиля – 11, телеграфистов и связистов – три, и по одному учебному заведению для подготовки армейских специалистов, военных врачей и в области разработки ресурсов. Однако в старой системе образования изменений не происходило. Новые учебные заведения страдали от недостаточного финансирования и обеспечения оборудованием». Недостаток финансирования – следствие поразившей Цинскую монархию коррупции. Так, часть предназначенных для военно-морских сил средств пошла на украшения императорского Летнего дворца.

Ли Хунчжан, отдавая себе отчет в слабости китайских ВМС в сравнении с японскими, особенно в подготовке корабельных экипажей, предотвратить войну с восточным соседом не смог. И не он виновен в военном поражении и гибели Бэйянского флота, но именно Ли отправили заключать Симоносекский мирный договор. Ли Хунчжан сделал все, что мог, для спасения остатков престижа Цинской монархии, в чем ему «помогла» пуля, выпущенная японским националистом и заставившая Токио, дабы не потерять лицо, смягчить наиболее жесткие требования. Да, Китай вынужден был уйти из Кореи, которую на протяжении столетий традиционно считал сферой своего влияния. Но в отношении этой страны Ли Хунчжан продемонстрировал истинность определения политики как искусства возможного. Понимая, что противостоять Японии, равно как и любой ведущей европейской державе, включая Россию, Китай не в состоянии, он обратился к Петербургу, а также к Берлину и Парижу за поддержкой. И получил ее в виде так называемого тройственного вмешательства, когда эти страны заставили Токио пересмотреть условия Симоносекского мирного договора и вернуть Поднебесной Ляодунский полуостров. Правда, последний не был возвращен Китаю, а достался России.

В Петербурге оценили дипломатический талант видного китайского сановника, поэтому не случайно, что именно он присутствовал на коронации Николая II в 1896 году. В Первопрестольной Ли Хунчжану оказали немалый почет – к его визиту в китайском стиле был оформлен Чайный дом на Мясницкой. И дело не только в традиционном русском гостеприимстве. Воспользовавшись моментом, царское правительство решило укрепить свои геополитические позиции на Дальнем Востоке, добившись от Пекина права на постройку КВЖД и аренду Ляодунского полуострова. Последнее никоим образом не отвечало стратегическим интересам России, но напрямую касалось интересов Японии, воспринявшей появление русских в Корее как вызов, что делало столкновение двух держав неизбежным. Это вполне соответствовало дипломатии Ли Хунчжана, на протяжении долгой карьеры видевшего своей основной задачей претворение в жизнь стратегии балансирования между ведущими мировыми державами и по возможности стравливания их.

Из России Ли Хунчжан отправился в Германию, где, по словам Янчевецкого, встречался с Бисмарком. У политиков было немало общего, оба являлись наиболее яркими представителями эры Realpolitik. К слову, именно Железному канцлеру принадлежит упомянутое выше определение политики как искусства возможного; соответственно и Ли Хунчжан, и Бисмарк владели этим искусством в совершенстве, с той лишь разницей, что первому не повезло с окружением – напрочь коррумпированному и в большинстве своем недальновидному.

В 1900-м Цинской империи пришлось пережить очередное потрясение – восстание ихэтуаней, поддержанное Цыси. И снова Поднебесная столкнулась с военной мощью ведущих мировых держав, одержавших победу. В разработке заключительного протокола, то есть фактической капитуляции Пекина, по поручению императрицы принимал участие Ли Хунчжан, бывший уже глубоким стариком, умершим через два месяца после подписания протокола – 7 ноября 1901 года.

Да, все усилия Ли Хунчжана не предотвратили крах Цинской державы, последовавший спустя десятилетие после смерти выдающегося сановника. Но именно он дал импульс новому витку в истории Китая и сделал первый шаг на пути его сегодняшнего могущества. И вот что здесь важно для России: когда-то великий современник выдающегося мандарина философ Владимир Соловьев произнес: «Пока Китай спит, но горе будет, когда он проснется». Китай давно уже проснулся. Но принесет ли его пробуждение горе России? Ответ на этот вопрос во многом зависит о того, появится ли у нас свой Ли Хунчжан, способный мыслить лишенными сантиментов категориями Realpolitik и также способный наладить конструктивное и взаимовыгодное сотрудничество с иной, до сих пор малопонятной для нас и старейшей на планете цивилизацией.

Игорь Ходаков,
кандидат исторических наук

#Ли Хунчжан \ Li Hongzhang \ #Самюэль Хантингтон \ Samuel Huntington #Збигнев Бжезинский \ Zbigniew Brzezinski #Генри Киссинджер \ Henry Kissinger #Вадим Цимбурский

Опубликовано в выпуске № 37 (750) за 25 сентября 2018 года

Loading...
Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц