Версия для печати

Как ковалась победа особой армии

160 лет назад была выиграна Большая Кавказская война
Уткин Александр
Франц Рубо «Кавказская война»

«Шамиль взят. Поздравляю Кавказскую армию!». Такое послание направил подчиненным ему войскам царский наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией генерал князь Александр Барятинский 8 сентября 1859 года. Но лишь 6 июня 1864-го великий князь Михаил Николаевич, сменивший Барятинского, телеграфировал в Петербург старшему брату императору Александру II: «Имею счастие поздравить Ваше Величество с окончанием славной кавказской войны...»

Именно пленение имама Чечни и Дагестана, главы государства народов Северного Кавказа Шамиля, сдавшегося после упорной обороны в ауле Гуниб, стало событием, предопределившим победный итог долголетнего вооруженного противоборства в южном «подбрюшье» России.

Шейх Мансур

Почти все Русско-турецкие войны XVIII–XIX веков проходили, как известно, на двух театрах – Европейском и Кавказском. Причем как будто бы второстепенный второй фронт стоил России больших материальных и людских ресурсов. Бои в Дагестане, Чечне, Осетии, Прикубанье не прекращались ни на один год, и кровь лилась здесь и до, и после официальных объявлений о начале или окончании боевых действий России с Оттоманской Портой и Персидской державой. Ибо набеги горцев на казачьи станицы, русские укрепления, города, села повторялись регулярно, как и карательные экспедиции российских войск против «хищных туземцев» (согласно официальной терминологии того времени).

А например, в 1785 году сначала в Чечне, а затем почти по всему Северному Кавказу прокатилась волна массовых вооруженных выступлений против «неверных», которые возглавил чеченец Учерма (или Ушурма), прозванный шейхом Мансуром.

Настоящий старый лев – отозвался о Ермолове имам, понимавший, кто заложил основы боеспособности кавказских полков

Попытка захватить его в родном ауле Алды закончилась не просто неудачей, а настоящей катастрофой. Посланный для поимки Мансура отряд под командованием полковника Пьери (Астраханский пехотный полк, две роты Томского и батальон Кабардинского полков, сотня терских казаков, два орудия) дошел до аула, однако не застав там Мансура, сжег его дом, а заодно предал огню все Алды, после чего двинулся обратно. Но как только войска втянулись в лес, лежащий между «наказанным» аулом и Сунжей, чеченцы, собравшиеся из окрестных селений, атаковали русских со всех сторон. Пьери и командир кабардинского батальона майор Комарский погибли. Потеряв их, отряд пришел в расстройство, дрогнул и обратился в бегство, неотступно преследуемый противником. По официальным данным, были убиты восемь офицеров и более 600 нижних чинов. Неприятель захватил обе пушки.

Кстати, в этой экспедиции участвовал и чудом уцелел унтер-офицер князь Петр Багратион, будущий прославленный военачальник, герой Отечественной войны 1812 года.

Весть о разгроме мигом разнеслась по всему Кавказу, и к Мансуру устремилось множество горцев. Вскоре они атаковали Каргинский редут, немногочисленный гарнизон которого оказал нападавшим отчаянное сопротивление. В ходе штурма начался пожар, и когда пламя достигло порохового погреба, взлетели на воздух и само укрепление, и его защитники, и изрядное количество мансуровцев.

Дважды затем шейх пытался взять Кизляр, но отступал с большими потерями.

Отправленные против Мансура отряды русских войск сумели-таки уничтожить его основные силы, подавить восстание, заставив самого предводителя укрыться в Анапе. Там он и был захвачен в 1791 году, когда этой турецкой крепостью овладел штурмом корпус под командованием генерала Ивана Гудовича.

Достойный уважения неприятель

Шамиль оказался не только куда более грозным врагом, чем Мансур. Он превзошел военным талантом и главное – организаторскими способностями, выдержкой, настойчивостью, умением выбирать время для удара по противнику двух первых имамов – Гази-Мухаммада и Гамзат-бека. Отличаясь твердой и непреклонной волей, третий имам умел воодушевлять горцев к самоотверженной борьбе, принуждать к повиновению своей власти, которую он распространил и на внутренние дела подвластных общин, хотя последнее для северокавказских народов, особенно чеченцев, было тяжело и непривычно.

Надо также отметить, что Шамиль сформировал собственную армию и имел для этого превосходный человеческий «материал». Вот что, в частности, написал о нем участник и историк Кавказской войны генерал Василий Потто. Чеченцы, по его словам, это оригинальное племя, воспитанное вековой борьбой с внешними врагами и закаленное внутренними междоусобиями. «Собственно военные способности народа были невелики, – продолжает генерал, – но этот недостаток с лихвой вознаграждался у него необыкновенной личной храбростью, доходившей до полного забвения опасности... Дерзкие при наступлении, чеченцы бывали еще отважнее при преследовании врага... там, где были дремучие леса, овраги и горные трущобы, они являлись поистине страшными противниками...»

Очень многое в характере и особенностях войны на Кавказе позволяют понять следующие обобщения ветерана: «... военные соображения лезгин были всегда дальновидны, здравы и основаны на знании местности и обстоятельств... Все крупные исторические события Кавказа начинались в горах, и лучшие предводители горцев – Кази-мулла, Гамзат-бек, Шамиль, Сурхай, Ахверды-Магома, Шуаип-мулла, Хаджи-Мурат, Кибит-Магома были уроженцами Нагорного Дагестана. И если чеченцы умели также искусно пользоваться местностью, то лезгины неизмеримо превосходили их в искусстве укрепляться, которое доведено было у них до совершенства. Насколько чеченцы были отважны и дерзки, настолько же лезгины были решительны и стойки – качества, недостававшие первым...»

Безусловно, особого внимания заслуживают и эти наблюдения Потто: «Народ поднимался... особенно, когда ему угрожало вражеское нашествие. В этом... случае природа являлась грозной союзницей горцев, и самые аулы их представляли непреодолимые твердыни, брать которые с бою было делом отчаянным, допускавшимся лишь в исключительных и особенно важных... обстоятельствах...»

Кстати, когда в 80-х годах XIX века после завоевания Средней Азии пределы Российской империи достигли рубежей Афганистана, идти далее в Петербурге посчитали делом и ненужным, и опасным: это обострило бы без того сложные англо-русские отношения, во-первых, во-вторых, немалая часть российских генералов и офицеров участвовала в Кавказской войне, и они прекрасно представляли себе, что такое боевые действия в горах, насколько затянется кампания против отчаянно сопротивляющегося местного населения...

Парадоксальное братство

Вроде бы кажется очевидным – исход Кавказской войны был предопределен: с одной стороны – могучая и бескрайняя империя, с другой – не столь уж многочисленные горские народы. Но они, однако, не раз за свою историю давали жестокий отпор всем посягавшим на их независимость. Так, в 1733 году в лесистом ущелье за Сунжей чеченцы разгромили вторгшиеся на их земли отряды крымских татар во главе с самим ханом. В память об этой победе была поставлена башня, названная Хан-Кале – Ханская крепость, а само ущелье именовалось с той поры Ханкальским. В 1742-м посмел посягнуть на Дагестан грозный иранский правитель и завоеватель Надир-шах, но под аулом Чохом потерпел сокрушительное поражение и едва спасся всего с несколькими телохранителями.

Не так много воды утекло с той поры в горных реках, чтобы эти победы обратились в легенды. А ведь подобных изустных сказаний и без того немало жило в памяти воинственных горцев, вооружение которых между прочим во всем, кроме артиллерии, превосходило оружие сражавшихся с ними российских полков. Война с таким противником оказалась по плечу в подлинном смысле слова особой армии – Кавказской. Ее, как подчеркнул известный военный историк русского зарубежья Антон Керсновский, не коснулись гатчинские вахтпарадные эспантоны, не осквернили шпицрутены военных поселений, ее бессмертный дух не стремились угасить плацпарадной фиксацией «линейного учения».

«В чащах чеченских лесов, – писал исследователь, – и на раскаленных дагестанских утесах, в молниеносных рукопашных схватках с отчаянно храбрым противником и в изнурительных напряжениях прокладки дорог и расчистки просек крепла воля, закалялись характеры, создавались легендарные боевые традиции, вырабатывался глазомер начальников и бесстрашие подчиненных». Недаром Шамиль, нанесший столько тяжких ударов по российским войскам, как-то бросил своим воинам: «Я отдал бы всех, сколько вас есть, за один из полков, которых так много у русского царя, с одним отрядом русских солдат весь мир был бы у моих ног».

Не случайно имам и ценил, и оберегал тех перебежчиков из русской армии, которые уходили к горцам вследствие допущенного в их отношении несправедливого наказания или – как поляки – по политическим причинам и служили у Шамиля своего рода «военспецами». Более того, он не давал в обиду пленных. Вот почему с находившемся в Калуге полоненным имамом стремились повидаться побывавшие у него на том же положении русские солдаты. Один из них, увидев Шамиля, бросился к нему, схватил его руку и поцеловал. Но не потому, что тот и с императором виделся, и потомственным дворянством государем был пожалован.

«Скажи, пожалуйста, зачем ты поцеловал у Шамиля руку? Ведь он же не твой хозяин... В горах, может быть, вас и принуждали к тому, ну а здесь для чего ты это сделал?» – спросил солдата обеспечивавший присмотр за имамом пристав Аполлон Руновский. «Не, ваше благородие, – отвечал экс-пленник, – нас не принуждали целовать у Шамиля руку, я это сделал так, по душе». «Как это, по душе?». «Да, так, ваше благородие, что человек-то он стоящий: только там пленным и бывало хорошо, где Шамиль жил али где проезжал он. Забижать нас не приказывал нашим хозяевам, а чуть бывало дойдет до него жалоба, сейчас отнимет пленного и возьмет к себе, да еще как ни на есть и накажет обидчика. Я это сам видал сколько раз». «Так он хорош был для вас, для пленных?». «Хорош, ваше благородие, одно слово – душа! И дарма, что во Христа не верует, одначе стоящий человек!».

Вполне объясним и тот факт, что при проезде через Москву Шамиль пожелал встретиться с некогда наводившим страх на весь Кавказ и жившим в Первопрестольной генералом Алексеем Ермоловым. Настоящий старый лев – отозвался о нем имам, прекрасно понимавший, кто заложил основы боеспособности победоносных кавказских полков. Впрочем, и с произведенным после взятия Гуниба в фельдмаршалы Барятинским Шамиль состоял в дружеской переписке.

У русских же «кавказцев» отношения с неприятелем подчас складывались более чем оригинальные. «Однажды, – свидетельствует генерал граф Константин Бенкендорф, племянник известного шефа жандармов и главы Третьего отделения, – в одном селении в базарный день возникла ссора между чеченцами и апшеронцами (солдатами Апшеронского полка. – А. У.); куринцы (солдаты Куринского полка. – А. У.) не преминули принять в ней серьезное участие. Но кому пришли они на помощь? Конечно, не апшеронцам».

«Как нам не защищать чеченцев, – говорили куринские солдаты, – они наши братья, вот уже 20 лет как мы с ними деремся…»

Решение двух задач

Зачем России понадобился Кавказ? Оправданно ли ее армия потеряла здесь свыше 30 тысяч человек павшими в боях, около 100 тысяч умершими от болезней?

Цари Федор Иоаннович и Борис Годунов дважды посылали рати по просьбе монархов единоверной Грузии, но оба похода окончились неудачей еще в Дагестане. Петр Великий стремился перевести торговый поток из Центральной и Южной Азии в Европу с традиционных путей (по океанским маршрутам вокруг Африки, через земли Оттоманской Порты) на север – по Каспийскому морю, Волге, системе каналов до Санкт-Петербурга, а оттуда – на запад.

Преемники государя-реформатора понимали, что России без Кавказа не обойтись. И не только потому, что вошедшее в состав империи Закавказье отрезано от нее реально никому не подвластными так называемыми вольными сообществами, де-факто независимыми ханствами, султанатами, иными феодальными образованиями. Россию влекли на Кавказ интересы национальной безопасности, решение важнейших геополитических и стратегических задач. Неудивительно, что активно препятствовали этому продвижению на юг и Турция, и Иран, и западные государства.

Известна точка зрения на борьбу за Кавказ российского социолога, идеолога панславизма Николая Данилевского («Россия и Европа», 1869): «После раздела Польши едва ли какое другое действие России возбуждало в Европе такое всеобщее негодование и сожаление, как война с горцами, и особливо – недавно совершившееся покорение Кавказа. Сколько ни стараются наши публицисты выставить это дело как великую победу, одержанную общечеловеческой цивилизацией, ничто не помогает. Что кавказские горцы и по своей фанатической религии, и по образу жизни, и по привычкам, и по самому свойству обитаемой ими страны – природные хищники и грабители, никогда не оставлявшие и не могущие оставлять своих соседей в покое, все это не принимается в расчет. Рыцари без страха и упрека, паладины свободы да и только... А Россия под страхом гонительницы и угнетательницы свободы терпи с лишком миллион таких рыцарей, засевших в трущобах Кавказа, препятствующих на целые сотни верст кругом всякой мирной оседлости и в ожидании, пока они не присоединятся к первым врагам, которым вздумается напасть на нее с этой стороны, держи, не предвидя конца, двухсоттысячную армию под ружьем, чтобы сторожить все входы и выходы из этих разбойничьих вертепов».

Думается, здесь дан четкий и недвусмысленный ответ по крайней мере на два вопроса, связанных с необходимостью присоединения Кавказа к России: победа над горцами обеспечила бурное хозяйственное развитие и процветание Кубани и Ставрополья, превратившихся в кратчайший срок в основные житницы страны.

Опубликовано в выпуске № 34 (797) за 3 сентября 2019 года

Loading...
Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц
Loading...