Версия для печати

Женское лицо войны

Заметки очевидца о жизни в Донецке на линии разграничения с 2014 по 2015 год
Лиипин Лана
Фото: Алексей Песков

Несмотря на обилие информации об Украине на федеральных ТВ-каналах, мы до сих пор живем в неведении об истинном положении дел там. Не знаем, что же на самом деле происходит в Донецке и Луганске. Потому что донести правду всегда непросто. Зачастую приходится рисковать жизнью. Через это прошла автор исповеди, чей дом оказался буквально на линии разграничения огня в поселке на окраине Донецка.

Самой страшной и голодной была зима с 2014 на 2015 год. Донецк опустел и остыл. Все уехали, даже те, кто бил себя в грудь, что останется. Улицы заволокла угрюмая серость, в морозном воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая только лязгом бронетехники. Банки закрыты, счета аннулированы, работы нет.

Перемыв огромную территорию военкомата и получив за праведные труды 400 граммов макарон с банкой кильки, направилась домой. Медленно бредя по тротуару, думала о том, как же так – человек с четырьмя высшими образованиями и тремя международными сертификатами моет полы и посуду. Успокаивала себя мыслью, что это «суперблатная» работа во время военных действий свалилась на меня по великому случаю. В поломойки попала случайно. Шла по пустому городу в поисках работы. Вижу возле облсовета столик и тетя за ним: запись добровольцев на фронт. Подхожу, прошу записать. Она поднимает на меня глаза, осматривает с ног до головы с видом бывалой селедочницы, отрывает клочок клетчатого листочка и пишет номер телефона. «Тебе сюда, фифа!» – протягивает мне огрызок бумажки.

– И тут твое жилье? Это же самый опасный район, здесь бомбят.
– Здесь бомбят всегда. Еще и снайперы работают.
– А кто забор переехал?
– Танки...

Так я попала в поломойки, а ведь совсем недавно возглавляла собственное предприятие, жила интересно, разнообразно – авиаперелеты, командировки, новые города... Все, что осталось от прежней жизни, – черное короткое расклешенное пальто с меховым воротником, соболья шапка, муфта, ботфорты и саквояж. «Какая модная посудомойка идет по Донецку», – говорила я сама себе.

«Эй, ты, шапка! Иди сюда! Деньги! Еда! Телефон! Давай все и снимай пальто! Все снимай!». На моем пути возникла уличная банда бомжей, которые уже еле брели, но были агрессивны и неадекватны. И тут, как в сказке... Из-за угла лязг бронетранспортера, дикий свист и крик: «Пошли отсюда, твари! Быстро! Девушка, поехали с нами! Поехали! Залезай!». Множество рук навстречу. На бронемашине сидели человек 15 солдат.

Но в этот момент в воздухе раздались свистящие звуки приближающегося артобстрела. Бронетранспортер рванул с места, бомжи побежали, я осталась одна. Подумала: «Слава тебе, Господи!».

Смерть шпионам

Этот день был по-особому морозный и приветливый. Шла по новеньким тротуарам фронтового города, почти смирившись с мыслью, что поломойка – это не так уж и плохо. Дают четверть пайка, можно прокормить ребенка. И взрывов сегодня не слышно, и солнце светит. Не ведала, чем это мне обернется.

Переоблачившись в некую униформу (белую блузу и светлые джинсы), повязав на голову кружевную белую тряпку, вырезанную из летнего платья, приступила к своим обязанностям.

Неожиданно в гулком коридоре, как удары сердечного ритма, раздались железные шаги. В помещение кухни ворвались два огромных человека в серо-синем камуфляже с оружием.

Женское лицо войны
Фото: Алексей Песков

– К стене! Лицом к стене!

– Я?

– Руки вверх!

Подняла мокрые руки с ярко-алым маникюром. Обыск и тактильное ощупывание продолжались дольше, чем в кинофильмах.

– Руки за спину! Выходи за направляющим!

Очень быстро в сопровождении незнакомых амбальных лиц прошли все гулкие коридоры, вышли на улицу, подошли к сараю. Услышала, как закрылся за мной замок. Темно. Мороз. Шифоновая блузка не греет. Первыми замерзли руки.

– Ну что с ней делать?

– Да расстреляйте и все! Невелика печаль!

Узнала голос расплывающейся на казенных харчах поварихи Аньки.

– За что?

– Как за что? Ты посмотри на нее! Откуда у нее это все?

– Что все? Что она сделала?

– Посмотри, как она одета! Какие у нее крашеные волосы! Какие вещи носит! Ты видел, какой у нее маникюр?

– Ну и что? Баба, как баба! Еще и красивая!

– Это у вас всех глаза повылазили. Шпионка она! Только шпионки так одеваются! Ты шубу ее видел? А сапоги? Мы специально смотрели! Там даже подошва из кожи! А в сумке у нее духи французские! Где она их взяла? Подумай сам! А как разговаривает? Ты слышал: все «спасибо» да «пожалуйста». Не может такая стерва быть за ДНР! Это ее укры нарядили и отправили сюда!

– Ладно, разберемся.

Голоса стихли, мороз усилился. Больше всего думала о дочери, о том, что не успела ничего толкового для нее сделать. Прошло четыре часа в заточении.

– Выходи! Чего трусишься? Чего дрожишь? Садись в машину!

В салоне черного купе было удивительно тепло и комфортно. Два грандиозных военных пытались вести светские беседы, технично расспрашивая биографию.

– Сюда как попала?

– На фронт хотела.

– А что на фронте делать собиралась (мужчины задыхаются от смеха)?

– Родину защищать!

– Ну да, это ты можешь – сразу видно… Сейчас проверим, где ты живешь.

Приехав на линию разграничения, где стоял мой дом, собеседники приумолкли.

– И тут твое жилье? Это же самый опасный район, здесь бомбят.

– Здесь бомбят всегда. Еще и снайперы работают.

– А кто забор переехал?

– Танки...

– Ладно! Мы тебя привезли. Продукты сейчас выгрузим. Вот наш телефон. Завтра иди в исполком и потом сразу же нам позвони.

– Спасибо, ребята! Спасибо, что не расстреляли!

– Ты что, смеешься? Мы же русские!

Дорогие Коля и Сережа! Я о вас всегда помню. Спасибо, что вы – русские!

Мама

Удивительно переносится летний зной в опустевшем городе. Горячий ветер продувает пустоту по безлюдным улицам. Все вроде бы на месте: дома, столбы, деревья. И – вакуум, никого нет. Нет машин, людей, не работают светофоры. Расплавленный асфальт парит. И так не хватает суеты.

Пройдя по центральному бульвару – месту престижа и местного кича, повстречала кошку. Видимо, в прошлом была она хороша и даже роскошна. Пушиста и солнечно рыжа. А сегодня плелась по мостовой с видом бездомной занятости. Себя почему-то ощущаю так же.

Дверь студенческого общежития, где когда-то жила, учась в институте, отворилась с причитанием старухи. Она давно не видела гостей. Да и не рада им. Чему радоваться? Люди оставили ее. Некому заботится о доме, о большом хозяйстве. От непрекращающихся взрывов большинство стекол испарилось. Рамы рукоплещут тишине при малейшем ветре.

На полированном пыльном бетонном полу касание каждого каблука пронзительно и тревожно.

Женское лицо войны

– Ау! Люди!.. Есть здесь кто?

Глухонемая печаль здания отзывалась эхом.

– Ну чего ты орешь, дура! Нет здесь никого. Только мы, бомжи нового тысячелетия.

На пороге появилась фигура женщины. Черное лицо еще хранит остатки былой красоты, а волосы – вкрапления жгучевишневого окраса.

– Извините, пожалуйста! Вы не подскажете...

– Не ори здесь! Инвалиды есть и лежачие. Куда идешь? Что надо?

– Дети... Мне сказали, что здесь были дети.

– Да, где-то на этаже. Девка орет постоянно, а пацан больной на голову стал.

Ступеньки... ступеньки... привет, ступеньки. Мы виделись с вами последний раз 25 лет назад. Технолог-машиностроитель – звучит гордо. И до сих пор думаю так с полной уверенностью. Люблю тебя и помню, мой механический факультет, общежитие номер четыре.

Горький детский крик прорезал тишину.

Бежать! Срочно! По две ступеньки вверх. Не задыхаться! Ты же спортсменка в прошлом. Что-то случилось. Беги!

В конце длинного полумрачного коридора две маленькие фигурки. Крик переходит на редкое всхлипывание.

– Привет, почему плачешь? – беру в ладонь пухленькие маленькие грязные ручки.

– Ма-ааааааа...

Мы обнимаемся и меня пронзает жалось к этим беззащитным существам.

– Как тебя зовут, Котик?

– Я не Котик, я – Валя.

– А хочешь, буду звать тебя Котиком?

– Ма-ааааааа...

– А кто это с тобой рядом?

Заметила маленький комочек, сидящий под батареей и перебирающий груду старых окурков. Тихонько, один за одним мальчик складывал их в пол-литровую черную от пепла банку.

– Это Киря, мой брат. Он не разговаривает.

– Почему?

– Не хочет, забыл все.

– Идите, я вас обниму и буду жалеть.

– Ты пахнешь вкусно... как моя мама.

– А ты – самая хорошая девочка на свете! – еще сильнее прижимаю крошку к себе.

– А моя мама... – слезы полились у сироты огромными ручьями на грязные липкие щечки.

– Валечка, котик мой, птичечка моя маленькая...

– А ты... а ты... ты будешь моей мамой?

– Да, котик, да, моя птичечка, я буду твоей мамой. И буду приходить к тебе каждый день. Мы будем с тобой сидеть вместе, разговаривать и обниматься. А потом мы найдем твою маму, позовем ее, и она придет. Только нужно подождать. Хорошо?

Валя заснула на моих руках и уже не слышала, что я ей говорю.

Кирилл – 3 года, Валя – 6 лет. Донецк. Детский центр развития для детей беженцев и переселенцев.

Конфетки-бараночки

– Папиросы! Сигареты! «Казбек»! «Мальборо»! Папиросы! Сигареты! «Тройка»! «Беломор»! – весело надрывает горло краснощекая торговка в солдатской фуфайке и кроссовках, обмотанных, когда-то модными мохеровыми индийскими шарфами. Лютый ветер, невероятная сырость и черное военно-снежное небо дополняют колорит обстановки.

– Ты что, новенькая? – бодро обратилась краснощекая.

– Да, – еле прошептала я леденеющими губами.

– Ну подходи, не боись, сейчас согреемся. За знакомство! Держи стакан, – протягивает мне 50-граммовую граненую советскую рюмку, на ходу протирая подолом вылезшего из-под фуфайки свитера.

Женское лицо войны

– Спасибо огромное, но извините – не пью.

– А ты че морду воротишь, учительница что ли? – не унимается новая знакомая. – Меня мамой Любой зовут.

– Очень приятно. А почему мама? Ведь вы еще молодая.

– Да должны они мне все – полбазара. А ты не боись, учительница, научишься, – разливалась смехом Люба.

Импровизированный рынок расположился возле ворот некогда областной клинической больницы. Три года из пяти пришлось заходить в ворота этого помпезного старинного здания и познавать на практике азы великой науки, превращаясь в дипломированного практического психолога с клинической практикой. И вот теперь, как апостол Павел при ногах Гамалиила, стою снова у этих ворот.

– Папиросы! Сигареты! «Казбек»! «Беломор»!

– Молоко! Конфеты! – начинаю тихо блеять вслед любашиной песне.

– Сейчас попрут разные, держи карман и смотри в оба! Бомжам не раздавай, но и не жадничай тоже, – учит меня мама Люба. – Мужиков обвешивать можно, а баб – сложно. Мужики, они простые здесь остались. А бабы за копейку удавятся. Ты смотри, кто перед тобой. Смекнула, училка? – не унимается соседка.

– Молоко! Сметана! Творог! Масло! Конфеты! – пытаюсь пищать на ветру.

– Девочка! – услышала скрипящий голос пожилой женщины,– почем у тебя творог?

Спрашивала маленькая сморщенная старушка в тоненьком коричневом кримпленовом пальто и темно-синем круглом берете с начесом. Ответ мой бабуля и не слушала, разговаривая сама с собой.

– Почем у тебя сметана, милая? Почем молоко?

– Не отвечай ей, – шепчет Любаша. – Это побирушка.

– Девочка, дорогая, положи мне, пожалуйста, пол-ложечки творога, – худая пожелтевшая рука протягивает зеленоватый кусок полиэтиленовой тряпки, бывшей когда-то пакетом. – Только денег у меня нет, девочка.

Стараюсь не смотреть в глаза, держусь, а слезы огненным жаром предательски выдают мое состояние.

– Конечно, вот, возьмите, пожалуйста. Немного творога, молока, конфет... Как вас зовут?

– Мария Владимировна. Я учителем физики... была. Спасибо тебе большое, милая.

Любаша не разговаривает со мной уже час. Ее протест и нравоучения не были оценены по достоинству. Мама Люба обиделась и одиноко грелась, протирая рюмку.

– Эй, училка! Когда бомбить будут – все бросаешь к чертям собачьим и бежишь со мной в остановку! А если товар грохнут, то хозяину так и скажешь. Уразумела?

– Сестричка, привет, дорогая! Слышь, помоги, а? Понимаешь, тут две палаты наших ребят. Проведать иду, понимаешь? – перед нашим импровизированным прилавком мужчина лет 45–50. По его виду и поведению сразу понимаешь, что молодость была достаточно интересной и большая ее часть пролетела в учреждениях воспитательного характера.

– Да, спасибо вам!

Женское лицо войны

– Так, иди дальше, потом придешь! – выходит на защиту согревшаяся и смелая Люба.

– Ты, отстрянь! – парирует проситель. – Сеструха, помоги! Выручи! Прошу! Я, Василий, не я буду! Через час-два все принесу и отдам. Там у пацанов деньги в палате. Сходить некому, чтоб пожрать купить, пойми! Поверь мне! Шоб я сдох!

– Пожалуйста, не надо, живите! Что вы хотите взять?

– А давай все, что есть! Там пацаны лежачие! А мы с Лехой их сейчас и обрадуем!

Только сейчас заметила фигуру присоседившегося к прилавку товарища.

– Вы знаете, у меня нет таких денег, чтобы оплатить хозяину вашу покупку. Понимаете, я здесь первый день. Мне нужно будет отчитаться.

– Та не переживай ты, сеструха! Солдат ребенка не обидит! – уволакивал Леха бидон с молоком.

Я поняла, что не смогу остановить их. Леденящий ветер проник в мое сердце. Нет, не хочу давать место сомнению. Конечно, понимаю, что глупо. Понимаю, что разыграли.

– Ну что, училка? Встряла? – понимающе и проникновенно Любаша настраивалась мне сочувствовать. – Ты хоть весы никому не подари. Кассу тебе помогу перекрыть. Но больше не проси, сама виновата. Видишь, разводилово кругом. Два часа уже ждешь…

Погода не унималась и к промозглому ветру добавился невероятный мороз, от которого, казалось, вся кровь в организме начала превращаться в стекло.

В одно мгновение кто-то подхватил и закружил на руках. Видимо, от мороза схожу с ума. Наверное, так выглядят галлюцинации. Деревья и больница, забор и дорога...

– Ну, сеструха, не улетай! Обещали, что придем, мы пришли! – счастливый и довольный Василий сиял вставными золотыми зубами. – Божечки родные, Леха! Глянь ты на нее, она уже еле стоит! А руки-то, руки… Давай погрею.

– Сестричка! – начал свою важную речь Леха. – Мы тут с пацанами решили так: мы не знаем, скока это все стоит. Ну шоб ты не обижалась, это все тебе! – положил в мою руку перевязанный зеленой резинкой денежный цилиндр.

– Знаешь, сеструха, езжай домой. Пусть все у тебя будет хорошо! – Василий открывал дверь пятнистой машины.

– А весы? А касса? – недоумевала я. Но дверь автомобиля закрылась, и водитель в камуфляже учтиво спросил:

– Вам куда?

– А весы? А касса? Мне нужно сдать деньги за товар!

– Да не переживайте, гражданочка. Там все будет хорошо! – улыбался водитель. – Эти люди решат любые вопросы и никогда не обидят никого. Это же полевые командиры.

Недоверие не давало мне покоя. И полученный денежный цилиндр с суммой, втрое превышающей нужную, перемешал все мои мысли.

– Мама Люба! Как там дела? Вы отдали весы и стол? – звоню своей новой подруге ранним утром следующего дня.

– Эх, училка, спасибо тебе! У нас у всех день фартовый. Товар скупили весь. Со всеми рассчитались!

День торговли показался мне вечностью. На рынок больше не пошла. Еще неделю не могла согреться, а буржуйка и одетая поверх куртка не давали полного ощущения комфорта из-за отсутствия электричества и горячей воды (установкой «Град» перебило трубу «Водоканала»). На войне, как на войне.

…22 апреля 2020 года на украинских телеканалах состоялась премьера документального фильма «Год президента Зеленского», в котором этот герой с амплуа комика сделал заявление в отношении конфликта на Донбассе.

«Я уверен в том, что за мою каденцию мы закончим эту войну. Уверен лично. Я говорил, что готов ждать год, готов работать год... Никто страну не сдал, ничего такого не подписано... Частичные победы, наверное, есть, но будем ждать полного результата. Когда действительно мы вернем наши территории в Украину», – сказал Зеленский.

Президент Украины забыл спросить только об одном. А хотят ли жители неподконтрольных территорий возвращаться в липкие киевские объятия? Ведь народная память еще не на одну «каденцию» сохранит картины лишений и страданий гражданской войны, убийство женщин, стариков и детей. Эта память – как прививка от возвращения в прошлое.

Лана Лиипин,
политолог, журналист, общественный деятель

Опубликовано в выпуске № 22 (835) за 16 июня 2020 года

Loading...
Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц