Версия для печати

Уроки кризиса и российское общество

Дубинин Сергей
Современный экономический кризис действительно глобальный, в масштабах всей мировой экономики. Но проблемы, с которыми мы сталкиваемся прежде всего в России, – это проблемы национальной модели социально-экономического развития. И они вскрылись в период кризиса ярко и выпукло. При этом оказалось, что Россия вовсе не принадлежит к странам БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай), о чем у нас много и радостно говорили. Совершенно очевидно, что страны БРИК за вычетом России – это государства, сохранившие положительный темп роста экономики. А наша страна сегодня живет в темпе стран Восточной Европы, то есть примерно на том же уровне спада. Наши общие показатели находятся где-то между Польшей (живущей в кризис явно лучше остальных восточноевропейских стран) и Украиной (либо Румынией).
Современный экономический кризис действительно глобальный, в масштабах всей мировой экономики. Но проблемы, с которыми мы сталкиваемся прежде всего в России, – это проблемы национальной модели социально-экономического развития. И они вскрылись в период кризиса ярко и выпукло. При этом оказалось, что Россия вовсе не принадлежит к странам БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай), о чем у нас много и радостно говорили.
Совершенно очевидно, что страны БРИК за вычетом России – это государства, сохранившие положительный темп роста экономики. А наша страна сегодня живет в темпе стран Восточной Европы, то есть примерно на том же уровне спада. Наши общие показатели находятся где-то между Польшей (живущей в кризис явно лучше остальных восточноевропейских стран) и Украиной (либо Румынией).
{{direct}}

Иными словами, у нас произошел глубокий спад ВВП, очень сильное снижение инвестиций в основной капитал. Инфляция при этом сохраняется. На 40% обесценилась национальная валюта. До сих пор растет безработица, причем уровень ее высокий.

Международное сообщество не располагает сегодня эффективными методами координации экономической политики. Вырабатываются декларации, а дальше все начинают работать сами по себе, причем наиболее эффективно в своих валютных зонах. Там, где обращается доллар США, реально регулирующие органы этой страны оказывают принципиальное воздействие. Они приняли совершенно отличную от европейской стратегию регулирования. То, что в США называют quantitative easing – «количественное смягчение». Это означает, что американцы «заливают ликвидностью» долларовую зону для поддержания стабильности институтов. Иногда говорят, что они «разбрасывают деньги с вертолета».

С другой стороны – европейское сообщество, у которого совершенно иные проблемы в этом плане. Регулирующий орган еврозоны – Европейский банк, определяющий выпуск евро. Он не может себе позволить разбрасывать деньги, потому что в ЕС совершенно разные страны. Скажем, ФРГ и Греция. У них настолько серьезная разница в экономике, что различие их ценных бумаг колоссальное. И единства здесь не выработано. И программы общей тоже нет.

Российская ситуация качественно другая. Отечественное частное предпринимательство показало низкий уровень эффективности. На примере отдельных предприятий можно сказать, что внедряются новые технологические процессы. Скажем, нефтяники применяют самые современные способы добычи. Но средства, полученные от этого производства, перераспределяются совершенно не в пользу производственных интересов. Это недавно ставший известным благодаря СМИ неприглядный факт, когда накануне кризиса как раз наши суперхолдинги и конгломераты, владеющие нашими основными производствами экспортной продукции, выплатили дивиденды в колоссальном объеме.

Коллаж Андрея Седых

Эти конгломераты инвестируют не в основной капитал, а в захват новых и новых активов. Эти активы они потом используют для залога и для получения кредитов. Максимизация оборотов, влияние на финансовые потоки для них гораздо важнее, чем модернизация экономики. Это негативная оценка или даже диагноз той модели экономики, которая сложилась сегодня в России.

Следующий урок – наше государственное регулирование оказалось малоэффективным. Нужно отдать должное денежным властям – Центробанку и Минфину. В самый острый момент кризиса осенью 2008 года были приняты меры по выделению средств в колоссальном объеме. И с помощью выделенной ликвидности опять же был «залит» этот кризисный момент, были приняты решения о предоставлении гарантий по межбанковскому рынку и так далее. Кредитный клинч удалось преодолеть. Но дальнейшая накачка ликвидности в экономику не ведет к возобновлению роста. Это уже очевидно.

Также очевидно, что требуется колоссальный объем инвестиций в инфраструктуру, в социальную инфраструктуру, в технологическую, просто в обновление основных производств. Отечественные технологии катастрофически устарели. Наша типовая энергетика потребляет на 40% больше природного газа на производство киловатт-часа, чем в Европе в целом. Дальше жить в таких условиях нельзя.

Но и инвестиционные средства у нас внутри страны не генерируются по целому ряду причин. Эта проблема очень болезненная. На ближайшие два-три года перспективы у нас достаточно сложные. Средств в бюджете хватает еле-еле на выполнение социальных обязательств. При этом тратится Резервный фонд. Уже пошел в ход Фонд национального благосостояния. И российское государство просто не располагает (ни бюджет, ни частный сектор) нужным объемом ресурсов для этих инвестиций.

Угрозы

Современное российское общество недавно завершило переход от преимущественно сельского к городскому. В течение ближайших 20–25 лет большинство населения Земли станет жить в городах. До этого на протяжении веков большинство населения в глобальном масштабе жило в сельской местности. И сегодня сельское население преобладает количественно, но тенденция очевидна.

Города при этом очень разные. К чему ближе Москва как город? К агломерации типа Лагоса в Нигерии? Либо к городской агломерации типа Нью-Йорка, где развитая инфраструктура и прочее?

Постсоциалистическое общество (и восточноевропейские общества стоят перед этим же выбором, и СНГ, и Россия) либо погрузится надолго и глубоко в «третий мир» и станет одной из стран energy markets, которые развиваются, но все никак не разовьются, либо все-таки пробьется и станет частью так называемого первого мира.

Есть уже классические примеры. Я один из первых, кто стал употреблять этот пример – речь о судьбе Аргентины (для наглядности). Аргентина в начале XX века – одно из наиболее развитых государств, производившее броненосные крейсеры. И тем не менее после перонистского режима, после серии диктатур Аргентина – глубоко стагнирующая страна, типичная часть «третьего мира». И для российского общества есть реальная угроза повторить этот путь.

О национальных государствах

Эту тему у нас стараются политкорректно обходить. Современные государства сложились относительно недавно, после эпохи Просвещения, когда были провозглашены лозунги свободы, равенства и братства. Со свободой понятно. Равенство – это, разумеется, социальное равенство. А вот братство было исключительно национальным. И сегодняшние государства – это государства отдельных этносов (наций). Причем на этой основе они во всем мире либо скатываются к национализму и авторитарному государству, либо соответственно становятся общегражданскими национальными государствами. Но остаются государствами какого-то этноса.

Сегодня в России мы впервые имеем государство великорусского этноса. У нас первый раз за всю историю страны больше 80% населения принадлежит только к одному этносу. Этого не было даже в Российской империи. Только вместе с малороссами и белорусами мы добирали до этой квоты. И многое из тех имперских времен и сегодня можно оценивать как эффективные способы жить вместе с другими этносами, когда в имперскую элиту включались элиты разных этносов. И на основе добровольной не ассимиляции, а включения эти этносы через свою элиту участвовали в строительстве империи.

Перед нами стоит вопрос: станет ли национальное русское государство националистической автократией либо это будет все-таки общегражданское национальное государство?

Сегодня (нравится нам это или нет) единственная законная легитимность государства находится только на базе национального государства. Так сложилось во всем мире. Мы думали, что как-то это проехали и Советский Союз – что-то другое. Выяснилось, что ничего другого не существует.

Из тоталитарного общества мы вышли (как все европейские страны) в национальное государство. И мой диагноз, что эта проблема, связанная с отношением к другим этническим группам, к миграции, к решению демографических проблем, – главный вызов, на который нужно дать сегодня ответ. И от этого будет зависеть судьба Российского государства.

Откат революционной волны

Сегодняшняя ситуация в России – во многом результат четвертой русской революции 1991–1993 годов. И причем современный этап, который мы можем назвать в соответствии с теорией марксизма-ленинизма откатом революционной волны. По-моему, когда Владимир Путин стал президентом, он сам не ожидал такой огромной общественной поддержки сразу. Общество уже созрело к этому откату. Люди сказали: все случившееся уже случилось, дайте пожить нормально. И обычно это происходит после каждой революции.

В 1996 году мы уже были на грани отката. Это могло произойти в форме, скажем, отказа Бориса Ельцина от выборов вообще. Его к этому подталкивали силовики. И тогда бы они правили бал уже с 1996 года. Это могло произойти в форме выбора в президенты Геннадия Зюганова. В 1996-м в Давосе ко мне подошел Маршалл Голдман и рассказал, какой у нас будет хороший следующий президент – Геннадий Зюганов – сбалансированный, разумный. Они тогда все крутились уже вокруг него. Российская делегация, которую возглавлял Евгений Ясин, целиком была усажена в автобус и ехала из аэропорта в Давос в автобусе через всю страну. А Геннадию Зюганову российский посол дал свою персональную машину. Он уже тоже знал, кто будет следующим российским президентом. К этому тогда все шло.

Понятно, что откат революционной волны неизбежен, но глубина этого отката и где мы оказались – это серьезный вопрос. До конца только мы сами можем определить. И либо российская элита целиком с этим согласится, либо она будет добиваться чего-то другого.

Вывод из сказанного. Для обеспечения перелома тенденции низкой эффективности экономики, для решения сегодняшних проблем нам необходимо стать полноценным демократическим государством и национальным гражданским обществом. Но здесь возникают чисто политические проблемы.

Союзы

Мы видим, что страны, ничем качественно не отличающиеся от российского общества, но сделавшие свой выбор и ставшие членами Европейского союза, НАТО, получают определенные гарантии безопасности. Уже несколько десятилетий все наши военные проблемы находятся на юге: Афганистан, Таджикистан, Чечня. Примерно один и тот же противник, однако мы продолжаем всем нашим государством и обществом готовиться к каким-то фантастическим войнам на Западе. И это вместо того, чтобы сделать Запад своим тылом.

И отсюда вывод, о котором я говорил год назад (сразу после войны с Грузией). Этот вывод звучал тогда довольно экстравагантно, но нам нужен прямой военно-политический союз с Соединенными Штатами Америки. Это было сказано еще до «перезагрузки».

Вся наша внешняя политика держится на нескольких китах: наш баланс с Соединенными Штатами, наши претензии на роль мировой державы и прочее – то есть на том, что мы обладаем неким паритетом. Однако я убежден, что экономически мы не имеем ресурса поддерживать этот паритет далее.

Будет ли создана система противоракетной обороны, будут ли просто развиваться даже неядерные технологии, которые мы не можем повторить сегодня, у нас нет этого технологического уровня. Мы с этого дела просто уже откровенно съезжаем. Мы не можем противостоять в военном отношении ни Соединенным Штатам, ни тем более им же в союзе со странами НАТО. Россия этого не выдержит.

Конечно, мы останемся ядерной державой, способной доставить несколько боезарядов на любую территорию любой страны мира. Но таких стран (помимо Франции, Великобритании, Китая) уже достаточно много.

К югу от нас складывается мощнейший ракетно-ядерный потенциал, на который мы как-то должны реагировать. Нам надо договариваться, чтобы гарантировать стабильность и понятность отношений. Но договориться с этой южной стороной нам по крайней мере ни по какому еще параметру толком не удалось. И считать, что здесь зона нашей стабильности и опоры и мы можем им доверять, по-моему, это колоссальный риск для нашей страны.

Если мы упустим время и не договоримся с Соединенными Штатами, то потеряем через некоторое количество лет все наши козыри и вынуждены будем с ними же договариваться уже в отсутствие этих козырей. Мы почему-то думаем, что если договоримся с Америкой, то это обидит Европу. Да они счастливы будут! Они возложили на Соединенные Штаты военные расходы в мировом масштабе, а себе позволили развивать экономику, социальную сферу, критиковать и ругать американскую цивилизацию за бездуховность.

Но прежде всего для вступления в эту Европу, в которой мы хотим как бы участвовать, нам надо получить стабильную ситуацию по военно-стратегическому паритету с США. Мы вынуждены будем от него отказаться на каких-то выгодных, надеюсь, для нашей страны условиях. И именно так мы спокойно сможем договариваться дальше с Европой.

Дело в том, что Европе мы нужны (так же, как Китаю) как поставщики сырья. Ничего другого от нас не ждут. В Европе население пугают польскими водопроводчиками и украинскими сантехниками, а еще может добавиться русский водопроводчик. Европа не желает наплыва рабочей силы из России.

И кроме нефти, газа, ничего другого они от нас не хотят. Причем на тех условиях, которые их больше устраивают, на условиях волатильности цен, на условиях недопуска целого ряда наших фирм к внутреннему рынку и так далее. На этих условиях они готовы с нами работать. Еще их интересует наш рынок для сбыта продукции.

У нас нет столь сложных отношений в экономике с Соединенными Штатами. У нас есть, мне кажется, потенциал привлечения инвестиций, потому что Америка не будет считать это никаким вызовом для американской экономики, если они здесь разместят свои инвестиции и инновации. А потенциал инновационный реально все-таки там выше. Не только выше, чем у России, он выше, чем где-либо в мире. Кстати, это понял Китай.

У нас нет даже, грубо говоря, министерства, которому было бы поручено привлекать новые современные технологии в экономику России. Мы до сих пор стремимся создать инновационную экономику в России без иностранного опыта и без иностранных денег. Это настолько нелепо, что трудно даже комментировать.

Слово «инновации» впервые было употреблено еще в советское время на одном из пленумов ЦК КПСС. С тех пор уже 30 лет мы все выясняем, как бы нам инновационную экономику построить. Пока с тем результатом, который мы имеем.

Прогнозы

Когда мы находимся в такой сложной ситуации, то единственный способ прогнозирования (другого не дано) – выработка нескольких сценариев. Потому что однозначного тренда в развитии нашей страны и даже в глобальной экономике нет. Если взять чисто экономические параметры, сейчас все равно надо исходить из вероятности некоторых (разной степени вероятности) сценариев. Здесь вспоминается анекдот времен перестройки о том, что есть реальный сценарий и есть фантастический. Реальный – что с Марса прилетят наконец марсиане и осуществят у нас все нужные реформы. А фантастический – что мы сами в нашем Советском Союзе возьмемся наконец за дело и сделаем эффективную экономику, политическую демократическую систему.

Сегодня, к сожалению, мы говорим примерно о том же. Разумеется, 90-е годы – это не идеал. Это не то, ради чего эту революцию делали. Но революция тем и плоха (или хороша), что это достаточно стихийный и трудноостановимый процесс. Она будет идти, пока не выдохнется. И действительно, эти годы были очень тяжелыми, но они давали альтернативу.

Я уже говорил, что и выборы можно было туда и сюда поворачивать (имеется в виду 1996 год). Была и альтернатива 1998–1999 годов, когда опять мы стояли перед выбором – придет к власти у нас один тандем или другой (и что из этого получится). И импичмент президента был вполне вероятен.

А кто делает все эти выборы? Делает выборы, в общем-то, российская элита. Этот небольшой реально политически активный слой охватывает, как известно, далеко не всю страну. Я бы хотел, чтобы наши люди хотя бы вопросы сами себе начали задавать в тех областях, о которых я говорю. И дальше попытались осознать свой интерес.

Ведь сегодняшнее сознание элиты глубоко расколото. Свои интересы осознаются как в лучшем случае интересы семьи. Одновременно присутствует вера в то, что мы коллективистское общество, что мы все очень духовно богаты, и что это все наследие древней истории, почему-то сегодня живое. Почему, в какой форме живое, непонятно.

Эти иллюзии достаточно массовые. И при этом очень мало интереса к повседневной жизни, к тому, как говорил небезызвестный профессор, чтобы в сортирах чистота была. Вот к этому интерес минимальный. И это беда. И каждый раз мы делаем этот выбор, исходя из раздваивающегося сознания – из сознания собственного интереса и сознания неких мифологических величин.

Вот так же мы, к сожалению, во внешней политике очень часто действуем. С одной стороны, очень утилитарные оценки ближайшей перспективы на короткой дистанции. С другой – давайте все-таки мы будем союзниками. И не просто будем союзниками, а где мы во главе можем оказаться.

И в этом отношении мне понравилось выступление одного синолога, хорошо знающего китайский язык. В Китае нет вообще понятия «брат», а есть «старший брат» и «младший брат». И когда мы говорили с китайцами о братских отношениях, то в 1940–1950 годах они соглашались, да, мы, Китай, – младший брат, Советский Союз – старший брат. А сейчас они говорят: мы хотим вернуться к братским отношениям. Теперь я уже понимаю, теперь Китай – старший брат у нас.

Я все-таки надеюсь, что нам удастся с точки зрения экономического роста (и во многом другом) последовать за европейскими странами. И на ближайшие десять лет стабилизировать политические отношения и с Европой, и с Америкой, при этом не поссорившись с Китаем.

Сергей Дубинин,
член совета директоров ВТБ Капитал, член Совета по внешней и оборонной политике

Опубликовано в выпуске № 50 (316) за 23 декабря 2009 года

Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц