Версия для печати

Россия за скобками

Недружная семья европейских народов и русский вопрос
Ходаков Игорь

В свете последних происходящих в мире и прежде всего в Европе событий естественным образом возникает вопрос о будущих путях взаимоотношений России с ведущими странами Запада. Разумеется, если последние сохранят способность предпринимать самостоятельные шаги на международной арене, без оглядки на окрик сюзерена, в своей погоне за призрачной мечтой об однополярном мире уже натворившего дел, причем в ущерб интересам не только нашим, но и своих номинальных партнеров.

Однако способность государств – еще недавно, по историческим меркам, могущественных колониальных империй, чьи элиты ныне рядятся в тогу поборников демократии, предпринимать самостоятельные и продиктованные их геополитическими интересами, включая интересы деловых кругов и заботу о благосостоянии простых граждан, шаги вызывает сомнения, если не сказать больше.

И это с моей стороны не шапкозакидательские настроения, а констатация очевидного факта, подтвердить который способно множество примеров. Достаточно проанализировать политику Соединенных Штатов по отношению к своему номинальному партнеру и далеко не самому слабому игроку на международной арене – Франции. Речь о сфере стратегических интересов Пятой республики – Франсафрике, где США проявляют все большую активность: да, пока обе державы сотрудничают на континенте, но именно что пока. Еще более показательна история с созданием блока AUKUS.

Политика же американцев в отношении ФРГ представляет собой прямой удар и по немецкому бизнесу, и по кошельку обывателей. Тем не менее, несмотря на попытки Берлина и Парижа проявлять известную долю самостоятельности и фронды против Вашингтона, почти все они, включая и менее значимых игроков в Европе, выступают единым фронтом против России, заговорив о самом ее правовом статусе в ряде организаций Старого Света.

В данной связи, полагаю, у многих возникает следующий вопрос: а как вообще мы вошли в недружную семью ведущих европейских держав, откуда нас то пытаются вытурить, то, натужно улыбаясь, просят остаться? За ответом обратимся к истории.

Расклады европейского Средневековья

Частью европейской ойкумены Древнерусское государство стало уже во времена Олега – норманнского вождя, после смерти Рюрика поставившего под свой контроль торговый путь из варяг в греки. И если по поводу исторической реальности упоминаемого в Повести временных лет Рюрика в научном сообществе ведутся дискуссии, то подлинность Олега и Игоря учеными не оспаривается так же, как и их скандинавское происхождение.

Именно с Игоря началась династия, крепкими узами связанная с рядом европейских монарших домов. Полагаю, всем известна дочь Ярослава Мудрого – Анна, ставшая королевой Франции. Несколько менее знаменита супруга названного князя – Ирина, дочь крестителя шведов – Олафа Сетконунга, о которой я уже писал («Ирина Великая»).

В ментальном плане мы для Запада продолжали оставаться антиЕвропой, ее инородным телом, которое можно и нужно использовать, но которому следует непременно указывать его место

Их дочь – Елизавета вышла замуж за норвежского конунга и основателя Осло Харальда Хардраду (Сурового), погибшего в битве при Стамфорд-Бридже, состоявшейся 25 сентября 1066 года. По мнению большинства исследователей, эта баталия положила конец эпохе викингов, берущей начало еще в VIII веке, когда отряд легендарного датского конунга Рагнара Лодброка напал на монастырь святого Куберта в Линдисфарне 8 июня 793 года.

Однако не прошло и месяца после данного сражения, как 14 октября того же года состоялась гораздо более известная битва при Гастингсе, в ходе которой нормандские рыцари Вильгельма Завоевателя разгромили войска победителя Харальда – Гарольда II. Его дочь – Гита Уэссекская бежала в Киев, где стала женой будущего великого князя Владимира Мономаха и матерью последнего правителя единой Киевской Руси – Мстислава Великого.

Перед нами только некоторые примеры встроенности Руси в контекст европейской геополитики Средневековья посредством династических браков. Тренд на ее изоляцию, в том числе и относительно Европы, наметился на исходе XI века в результате начавшейся феодальной раздробленности, наступившей не в последнюю очередь вследствие успеха первого Крестового похода, что привело к упадку упомянутого пути из варяг в греки и перемещению центра торговли Запада с Востоком в Средиземноморье.

Москва – третий Рим

В результате Русь оказалась на периферии европейской экономической жизни, подобно Генуе и Венеции после Великих географических открытий. Небезынтересно отметить, что ряд историков полагают: в первом Крестовом походе приняла участие и Гита Уэссекская, умершая в Палестине.

Монгольское нашествие и зависимость великого княжения Владимирского от Золотой Орды, постепенная утрата юго-восточными и западнорусскими землями суверенитета посредством их включения в состав набиравшего силу Литовского государства привели к окончательному повороту русской военно-политической элиты с Запада на Восток. Сложный, а после начала в Золотой Орде великой замятни и запутанный комплекс непростых взаимоотношений с Сараем требовал от князей, бояр и церковных иерархов предельного напряжения сил и политического мастерства. Надо также принимать во внимание: в русских летописях хана именовали царем и вплоть до 1480 года отсутствовали даже намеки на сомнение в легитимности его власти.

Ситуация постепенно стала меняться после падения Константинополя в 1453-м, когда в свете эсхатологических ожиданий среди русской интеллектуальной элиты начинают выкристаллизовываться представления о Москве как о Новом Иерусалиме, а несколько позже – Третьем Риме. Вторая половина XV столетия связана не только с гибелью Византии, но и с окончательным распадом Золотой Орды – процессом, замедленным во времени ханом Ахматом. После его смерти в 1481-м, а также вследствие окончательного присоединения к Москве Великого Новгорода тремя годами ранее и Пскова в 1510-м, взятия Смоленска в 1514-м не замечать молодое и сильное государство на Западе стало невозможно.

И уже ближе к исходу первой четверти XVI века начался очень медленный процесс интеграции даже не собственно России, сколько ее правящего дома в контекст европейской геополитики. Речь о неудачных попытках со стороны правителя Священной Римской империи Максимилиана I привлечь Василия III к участию в антитурецкой лиге и именовавшего его «другом нашим возлюбленным». Больше того: «4 июня 1518 года, – пишет один из ведущих отечественных специалистов по русской военной истории XVI столетия, Александр Филюшкин, – папа Лев X направил Василию III буллу с приглашением участвовать в Крестовом походе против турок и вступить в лоно католической церкви».

Откуда такое внимание к России? Заинтересованность римского понтифика вполне понятна: за год до его послания Василию III Мартин Лютер опубликовал свои знаменитые 95 тезисов, и католическая Европа затрещала по швам, а на ее горизонте замаячило кровавое зарево религиозных войн, завершившихся только в 1648 году Вестфальским миром, положившим конец опустошившей Европу Тридцатилетней войне.

Не следует сбрасывать со счетов экспансию турок, наводившую что на знать, что на простолюдинов Старого Света едва ли не метафизический ужас, а до появления войск султана Сулеймана I в центре Европы, покоривших Венгрию и осадивших Вену, оставалось чуть более десяти лет.

Однако Москва предпочитала разговаривать с сильнейшей в тот период мировой военной державой – Оттоманской Портой на языке дипломатии, а не артиллерийских орудий. Да и Стамбул тогда еще не стремился к прямой конфронтации, хотя конфликт интересов уже стал вырисовываться борьбой за политическое преобладание в Казанском ханстве. Первое серьезное обострение русско-турецких отношений произойдет только при сыне Василия III – Иване IV и будет связано с неудачной попыткой османской армии овладеть Астраханью в 1569 году.

Замечу, что отношения Москвы и Стамбула следует также отчасти рассматривать в контексте европейской геополитики. И по соображениям не только военным, связанным с успехами османского оружия на Балканах и угрозой оккупации ими Центральной Европы, но и правовым. Ибо султаны со времен покорителя Константинополя Мехмеда II носили еще и титул кайсер-и Рум, то есть римского императора, считая себя монархами и мусульман, и христиан, вследствие чего именовали австрийских Габсбургов всего лишь королями, упорно отказывая им в более высоком титуле.

Надо сказать, турки, помимо правовых оснований, пытались подкрепить свои притязания на римское наследие и династическими аргументами – упомянутый Мехмед II подчеркивал свое родство – скорее всего мифическое – с византийской династией Комнинов. Впрочем, это не противоречило общепринятой традиции. Кто подобным только не занимался – тот же Иван IV считал себя потомком Пруса, якобы брата римского императора Августа.

В данном случае интересна не мифологизация османскими султанами и русскими царями своей родословной, а их апелляция к универсальному миру Pax Romana, частью которого себя считали обе державы. И все же сама по себе важная тема взаимоотношений двух монархий останется за скобками данной статьи.

Поэтому я позволю себе вернуться к диалогу Москвы с папским престолом. Обращенное к Василию III предложение понтифика принять католичество даже не рассматривалось. И продиктовано оно было, несомненно, смутными представлениями Рима о России. Ибо знай Лев X о судьбе сторонника Ферраро-флорентийской унии, митрополита Киевского Исидора, осмелившегося во время богослужения в московском Успенском соборе в 1441-м помянуть имя папы Евгения IV, то воздержался бы от подобных рекомендаций правителю России.

Неудача приведенных выше дипломатических усилий столпов романо-германского мира и стала первым шагом на пути формирования негативного образа России в Европе. Филюшкин делает интересное замечание: с тех самых пор Запад видел – и видит по сей день – в нас, словно в зеркале, те черты, которые не хотел бы лицезреть в себе.

Пути империй

После упомянутых событий Москва на довольно долгий период оказалась вне сферы непосредственных геополитических интересов ведущих европейских держав, у которых своих забот хватало. Это и упорная восьмидесятилетняя борьба голландских провинций за независимость от Мадрида, три англо-голландские войны, упомянутая Тридцатилетняя война, а также война Франции в союзе со Швецией, введенной военно-административным гением короля-полководца Густава Адольфа в разряд великих держав, против Голландии, Дании, Бранденбурга и все более слабеющей Испании. Добавлю к данному перечню революцию и гражданскую войну в Англии.

И разумеется, вновь нужно вспомнить о непрекращавшемся противостоянии христианской Европы с Османской империей, кульминацией и переломным моментом которого стала осада Вены в 1683 году и победа войск короля Речи Посполитой Яна Собеского. Конечно, в XVI–XVII веках Россия вовсе не была вычеркнута из жизни Европы, просто располагалась на ее периферии – географической, военно-политической и интеллектуальной. И ее роль в те столетия несравнима с сыгранной в концерте ведущих держав Старого Света в последующие века.

Впрочем, косвенным образом упомянутые вооруженные конфликты сказались в положительном плане на военном строительстве Российской армии, о чем я уже писал («Полки Тишайшего»), подтверждением чему служит деятельность англичан, шотландцев, немцев и голландцев на русской службе, особенно после заключения Вестфальского мира. Пожалуй, наиболее известные здесь примеры сподвижников Петра I – Патрика Гордона и Франца Лефорта.

Именно сын Алексея Михайловича Тишайшего не только меняет внешний облик элиты, но и оказывает прямое влияние на европейскую геополитику, выбивая союзную Франции Швецию из разряда великих континентальных держав, тем самым ударяя по стремлению первой стать гегемоном в Восточной Европе. Напомню, что в ходе Северной войны Петр I сохранил трон Речи Посполитой за патронируемым им саксонским курфюрстом Августом II, хотя Париж и Стокгольм поддерживали кандидатуру Станислава Лещинского.

Собственно, это предопределило достаточно напряженные отношения Франции и России на протяжении всего XVIII века. Стоит ли удивляться признанию Бурбонами за Романовыми императорского титула только в 1772 году, ставшему окончательной точкой, свидетельствовавшей о включении России, точнее – ее правящего дома и западно ориентированной элиты на равных в систему координат европейской геополитики.

Да и тянуть дальше было уже некуда: доказанная победой над Швецией и подтвержденная в ходе Семилетней войны военная мощь делала Петербург неотъемлемой частью европейской и шире – мировой геополитики. И промедление Парижем в столь щепетильном вопросе могло сослужить ему плохую службу. После потери североамериканских колоний и в контексте непростых отношений с Великобританией Бурбоны остро нуждались в союзниках.

При этом представления о нас как об азиатах так и не были изжиты в сознании европейцев, свидетельством чему масса эпистолярных источников, вышедших из-под пера дипломатов, военных и просто путешественников XVIII – начала XX века, посещавших Россию. Отчасти дело здесь и в географии: огромные наши просторы, столь контрастировавшие с тесноватой Европой, одновременно и впечатляли, и пугали иностранцев.

А вообще первой признала за русскими самодержцами императорский титул Дания – в 1732-м. Спустя пару лет ее примеру последовала Англия. И если Копенгаген играл второстепенную роль на политической сцене Европы, то Лондон – напротив. И соответственно интересна его мотивация.

Думаю, ответ кроется в рассуждениях выдающегося российского – к сожалению, рано ушедшего от нас – ученого-антиковеда и геополитика Вадима Цымбурского: «В 1730 году, когда Англия, создав свою первую морскую империю, переживала пору своей гегемонии, ее политический деятель и идеолог лорд Болингброк обосновал доктрину баланса сил, утверждая, что в условиях противостояния двух великих держав – Франции и Австрии государства слабейшие, в том числе и Англия, должны заботиться о равновесии между двумя этими гигантами, примыкая к тому из них, который выглядит слабее, против явно пребывающего на подъеме».

В этом смысле Россия в представлениях британской дипломатии вполне могла уравновесить собой влияние Франции и Австрии в Европе, что, собственно, она и сделала.

Еще через восемь лет до Романовых снизошли правившие Священной Римской империей австрийские Габсбурги, нуждавшиеся в союзе с Россией для борьбы с османами, которые хоть и клонились к упадку, но все еще были сильны в военном отношении, свидетельством чему – их победа над австрийцами при Гроцке в 1739-м. Она привела к повторному занятию турками Белграда и сепаратному миру, заключенному Веной за спиной Петербурга. В том же году завершилась Русско-турецкая война и ее итогом стало в числе прочего согласие султана Махмуда I именовать Анну Иоанновну императрицей.

Испанские Бурбоны соблаговолили признать за Романовыми императорский титул в 1759-м, а все более впадавшая в политический коллапс и зависимость от восточного соседа Речь Посполитая – только в 1764 году, за тридцать лет до вхождения в состав Российской державы.

Россия – антиЕвропа для Запада

Ее звездным часом, можно сказать –пиком в европейской политике стал Венский конгресс, представлявший своего рода триумф Александра I, хотя уже тогда австрийский министр иностранных дел Клеменс фон Меттерних инициировал формирование антироссийской коалиции в составе Франции, Австрии и Англии. Соответствующие бумаги нашел во время своих «ста дней» Наполеон и направил их Александру I. Однако тот, видимо, знавший о тайном против его империи и Пруссии союзе, в личной беседе с Меттернихом предпочел «забыть» об этом, а уличающий австрийца документ сжечь на его глазах.

Так или иначе Петербург стал играть доминирующую роль в политической жизни Европы. Продлилось это недолго – до Парижского мира 1856 года, явившегося следствием неудачной для Николая I (он оказался значительно менее тонким политиком, нежели его старший брат) Крымской войны, фоном которой – не удивляйтесь – стали антироссийские настроения в Европе, за исключением разве что Греции.

В ментальном плане мы для Запада продолжали оставаться антиЕвропой, ее инородным телом, которое можно и нужно использовать, но которому следует непременно указывать его место. По иронии англо-французские войска (турки и сардинцы в той войне сыграли второстепенную роль) одержали победу благодаря зуавам, то есть колониальным частям Наполеона III.

С геополитической точки зрения единственным последствием для Второй империи той победы стал разгром французской армии прусскими войсками в 1870 году и денонсация – нота Горчакова – Парижского договора. Ведь не прими Франция участия в совершенно ненужной и обременительной для ее экономики войне, и вполне возможно позиция Александра II в нараставшем конфликте Парижа и Берлина оказалась бы иной, что и заставило бы канцлера Отто фон Бисмарка искать мирные пути решения острых противоречий с Наполеоном III.

То же самое можно сказать и об Австрийской империи, спасенной от распада войсками генерал-фельдмаршала Ивана Паскевича в 1849 году, разгромившего венгерское восстание. Займи Вена более благожелательную позицию по отношению к России в ходе Крымской войны, дипломатический расклад заставил бы, вероятно, и здесь Пруссию решить дело миром, а не битвой при Садове в 1866-м.

Тем не менее в XIX веке произошло два международных конфликта, завершившихся политической изоляцией России. Один из них, впрочем, не имел шансов на военное его разрешение. Речь о состоявшемся в 1878 году Берлинском конгрессе. Однако до войны, подчерку еще раз, тогда в любом случае бы не дошло. Ибо только-только разгромленная немцами Франция, кстати, участия в конгрессе не принимавшая, исключительно в России и видела гаранта собственной независимости.

Отношения же с Берлином, после того как Петербург не позволил ему расправиться с Третьей республикой в 1875 году, стали прохладными, но кому неизвестно предостережение Бисмарка соотечественникам никогда не воевать с Россией?

Австрия, несмотря на столкновение интересов с Петербургом на Балканах, не была готова к войне, все более подпадая под влияние Германии, а Великобритания не располагала для вооруженного противостояния с Россией ни силами, ни союзниками. Да и стремительный рост военно-морской мощи Германии заставлял Лондон корректировать внешнюю политику в сторону сближения с традиционным соперником.

Наконец, неизбежный провал созданного в 1873 году союза трех императоров, обусловленный почти непреодолимыми противоречиями экономического и геополитического характера между ведущими европейскими державами, привел к рождению Антанты – русско-французскому союзу, делавшему военное столкновение с Германией на исходе XIX века неизбежным.

Это предопределило участие в России в Первой мировой войне, похоронившей монархии Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов и Османов. Такова цена, уплаченная русскими самодержцами за участие в европейской геополитике. Наступала новая страница истории Европы – впрочем, по-прежнему немыслимая без участия нашей страны.

Игорь Ходаков,
кандидат исторических наук

Опубликовано в выпуске № 11 (924) за 29 марта 2022 года

Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц